Синдром отчуждения (или психического автоматизма) — одна из разновидностей галлюцинаторно-параноидного синдрома; включает в себя псевдогаллюцинации, бредовые идеи воздействия (психологического и физического характера) и явления психического автоматизма (чувство отчуждённости, неестественности, «сделанности» собственных движений, поступков и мышления)…
125 мин, 27 сек 12367
«Рина. Он до последнего помнил ее имя. Даже когда разум его почти потерял связь с реальностью. Почему? Потому что… любил. Но это его не спасло, не помогло. Разве только… Боже, все так просто?»
Последним усилием девушка кинулась прочь из кошмара, — словно с глубины чернильного омута, сквозь тошноту и боль, сквозь безнадегу и отчание — и побежала.
Быстрее, быстрее…
— От себя не скроешься.
Она бежала, хрипя и кашляя, и не могла остановиться — по территории приюта, вниз с холма, по дороге. Прочь от усопшего города и его тайн, прочь от себя, прошлого, болезни.
— Жаль, что ты не сдохла.
— Хватит! За что ты так со мной? — едва не плача, простонала она.
— Потому что сердце твое черно, а душа не знает покоя. Ты как та самая проклятая «Мария Селеста», что вынуждена вечно скитаться в наказание за тщеславие и гордыню своего капитана. Потому что…
— Оставь меня!
— О, нет! Я не оставлю тебя. До конца твоих дней я буду изводить тебя и терзать, пока ты не сломаешься. И, можешь поверить, даже в те редкие минуты, когда ты подумаешь, что излечилась — помни, знай — я затаилась лишь на время и… ненавижу тебя до самой глубины своей, нет, нашей, проклятой души. И что ни одной вещи я не желаю больше, чем твоей скорейшей и мучительнейшей смерти.
— Прекрати!!! — Лили завизжала, завертела головой, пытаясь избавить от голоса в черепе.
— Нет. Пока смерть не разлучит нас, ты будешь нести меня внутри. Это твое бремя.
— Нет! Хватит!!!
Лили кричала, падала, теряя сознание, и, очнувшись, снова бежала вперед.
Пока не увидела впереди шоссе.
И тогда ее вырвало.
Раз.
Другой.
Снова и снова — теми самыми тушенкой и какао, жидкими и полупереваренными. И тут же приступ кашля согнул Лили до земли.
Девушка уже ничего не видела из-за катившихся по лицу слез. Только пыталась, как рыба, глотнуть воздух в горящие огнем легкие, пока из желудка нескончаемым потоком выходила испорченная еда, а из бронхов — гной.
Или это было нечто другое?
Лили и сама не знала. И только погружаясь во мрак, подумала, что лучше бы это была вся ее прошлая жизнь.
Тридцать семь минут до начала отчуждения.
Снимок выскальзывает из фотоальбома и с упругим стуком падает на пол. Лежит мгновение, затем вдруг изгибается неровно. Появляется дымок, а с ним и язычки пламени. В их свете видно фигурку девушки с невозможными алебастровыми глазами. Вспучившуюся сейчас волдырями, прожигаемую бесцветными проплешинами — будто бьющуюся в агонии…
Перед Лили открыта электронная почта. Письмо для Киры.
«Привет, дружище»
Нам так часто хочется чудес, да? Там, где их, вроде бы, и не должно быть, где все привычно, размерено, неизменно.
Хочется окунуться в сказку, поверить в волшебных воинов на белокрылых пегасах, в фей и говорящих зверей.
А я попала в сказку о Золушке, только наоборот. Все прекрасное и необыкновенное, что окружало меня, вдруг разом превратилось в тыкву.
А если это так, то что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
Все вокруг мне теперь кажется этими пустыми сосудами. И я сама будто пуста внутри — кольни иголкой, и даже кровь не польется.
Где переживания, эмоции, чувства? Мне только хочется умереть. Или зарыться с головой в подушку и не слышать, не видеть. Все стало так невыносимо.
Невыносимо ходить куда-то, говорить с людьми, притворяться любящей дочерью, любящей подругой, девушкой.
Мне кажется, что я чем-то отравилась. Только страдает не желудок, а разум — это его тошнит от окружающей действительности.
Хотя, знаешь, я рада за тебя. Хотя и завидно до боли — насколько вы с Олегом подходите друг другу. Я не могла не заметить.
Но ты заслужила. Ты так старалась и страдала не за что.
Я не злюсь на вас. Пытаюсь. И очень хочу, чтобы вы были счастливы.
Поэтому я должна уехать — слишком многих людей я обрекаю на мучения своим состоянием. Слишком многим вам приходиться жертвовать.
Но ведь вы не виноваты! Это только я сама допустила, сама заперла себя в этом мире безысходности. И сама должна во всем разобраться.
И пусть прекрасный мушкетер достанется тому, кто это заслужил.
Удачи и не скучай, дружище«.»
Лили, как сомнамбула, жмет кнопку «Отправить», поднимается и начинает неторопливо собираться.
Помада, тушь, обводка для глаз. Сумочка, туфли на каблуках.
Девушка выходит из дома и идет на остановку.
Садится на первый же автобус. Затем на следующий…
Эпилог
Бегство — это не конец, это лишь отсрочка конца.
Даниэль Глаттауэр «Все семь волн»
Ноль дней, ноль часов, две минуты и шесть секунд до…
Искристо-белая палата. На подоконнике, забравшись с ногами, сидит худая бледная девушка. На левой руке ее гипс, лицо в ссадинах, а из одежды — одна больничная пижама, белая, в салатовый горошек.
Лили смотрит на улицу, где падает снег, ложится пуховым одеялом на покрытые инеем вересковые пустоши. Иногда девушке кажется, что он заснул в полете, застыл, позабыв, куда и зачем направлялся. И тогда ей тоже хочется так заснуть.
«И знать, что этим обрываешь цепь»
Сердечных мук и тысячи лишений,
Последним усилием девушка кинулась прочь из кошмара, — словно с глубины чернильного омута, сквозь тошноту и боль, сквозь безнадегу и отчание — и побежала.
Быстрее, быстрее…
— От себя не скроешься.
Она бежала, хрипя и кашляя, и не могла остановиться — по территории приюта, вниз с холма, по дороге. Прочь от усопшего города и его тайн, прочь от себя, прошлого, болезни.
— Жаль, что ты не сдохла.
— Хватит! За что ты так со мной? — едва не плача, простонала она.
— Потому что сердце твое черно, а душа не знает покоя. Ты как та самая проклятая «Мария Селеста», что вынуждена вечно скитаться в наказание за тщеславие и гордыню своего капитана. Потому что…
— Оставь меня!
— О, нет! Я не оставлю тебя. До конца твоих дней я буду изводить тебя и терзать, пока ты не сломаешься. И, можешь поверить, даже в те редкие минуты, когда ты подумаешь, что излечилась — помни, знай — я затаилась лишь на время и… ненавижу тебя до самой глубины своей, нет, нашей, проклятой души. И что ни одной вещи я не желаю больше, чем твоей скорейшей и мучительнейшей смерти.
— Прекрати!!! — Лили завизжала, завертела головой, пытаясь избавить от голоса в черепе.
— Нет. Пока смерть не разлучит нас, ты будешь нести меня внутри. Это твое бремя.
— Нет! Хватит!!!
Лили кричала, падала, теряя сознание, и, очнувшись, снова бежала вперед.
Пока не увидела впереди шоссе.
И тогда ее вырвало.
Раз.
Другой.
Снова и снова — теми самыми тушенкой и какао, жидкими и полупереваренными. И тут же приступ кашля согнул Лили до земли.
Девушка уже ничего не видела из-за катившихся по лицу слез. Только пыталась, как рыба, глотнуть воздух в горящие огнем легкие, пока из желудка нескончаемым потоком выходила испорченная еда, а из бронхов — гной.
Или это было нечто другое?
Лили и сама не знала. И только погружаясь во мрак, подумала, что лучше бы это была вся ее прошлая жизнь.
Тридцать семь минут до начала отчуждения.
Снимок выскальзывает из фотоальбома и с упругим стуком падает на пол. Лежит мгновение, затем вдруг изгибается неровно. Появляется дымок, а с ним и язычки пламени. В их свете видно фигурку девушки с невозможными алебастровыми глазами. Вспучившуюся сейчас волдырями, прожигаемую бесцветными проплешинами — будто бьющуюся в агонии…
Перед Лили открыта электронная почта. Письмо для Киры.
«Привет, дружище»
Нам так часто хочется чудес, да? Там, где их, вроде бы, и не должно быть, где все привычно, размерено, неизменно.
Хочется окунуться в сказку, поверить в волшебных воинов на белокрылых пегасах, в фей и говорящих зверей.
А я попала в сказку о Золушке, только наоборот. Все прекрасное и необыкновенное, что окружало меня, вдруг разом превратилось в тыкву.
А если это так, то что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
Все вокруг мне теперь кажется этими пустыми сосудами. И я сама будто пуста внутри — кольни иголкой, и даже кровь не польется.
Где переживания, эмоции, чувства? Мне только хочется умереть. Или зарыться с головой в подушку и не слышать, не видеть. Все стало так невыносимо.
Невыносимо ходить куда-то, говорить с людьми, притворяться любящей дочерью, любящей подругой, девушкой.
Мне кажется, что я чем-то отравилась. Только страдает не желудок, а разум — это его тошнит от окружающей действительности.
Хотя, знаешь, я рада за тебя. Хотя и завидно до боли — насколько вы с Олегом подходите друг другу. Я не могла не заметить.
Но ты заслужила. Ты так старалась и страдала не за что.
Я не злюсь на вас. Пытаюсь. И очень хочу, чтобы вы были счастливы.
Поэтому я должна уехать — слишком многих людей я обрекаю на мучения своим состоянием. Слишком многим вам приходиться жертвовать.
Но ведь вы не виноваты! Это только я сама допустила, сама заперла себя в этом мире безысходности. И сама должна во всем разобраться.
И пусть прекрасный мушкетер достанется тому, кто это заслужил.
Удачи и не скучай, дружище«.»
Лили, как сомнамбула, жмет кнопку «Отправить», поднимается и начинает неторопливо собираться.
Помада, тушь, обводка для глаз. Сумочка, туфли на каблуках.
Девушка выходит из дома и идет на остановку.
Садится на первый же автобус. Затем на следующий…
Эпилог
Бегство — это не конец, это лишь отсрочка конца.
Даниэль Глаттауэр «Все семь волн»
Ноль дней, ноль часов, две минуты и шесть секунд до…
Искристо-белая палата. На подоконнике, забравшись с ногами, сидит худая бледная девушка. На левой руке ее гипс, лицо в ссадинах, а из одежды — одна больничная пижама, белая, в салатовый горошек.
Лили смотрит на улицу, где падает снег, ложится пуховым одеялом на покрытые инеем вересковые пустоши. Иногда девушке кажется, что он заснул в полете, застыл, позабыв, куда и зачем направлялся. И тогда ей тоже хочется так заснуть.
«И знать, что этим обрываешь цепь»
Сердечных мук и тысячи лишений,
Страница 33 из 35
