Синий фонарь

— Ты мне не ответил, Толстенко, — сказала она, — ты понял, что с тобой будет?

— Антонина Васильевна, — заговорил Костыль, — вы же сами сказали, что, если он ещё хоть одно слово скажет, вы его… Как же он вам ответит?

— А с тобой, Костылёв, — сказала Антонина Васильевна, — разговор вообще будет особый, в кабинете директора. Запомни.

Погас свет, и хлопнула дверь.

Некоторое время — минуты, наверное, три — Антонина Васильевна стояла за дверью и слушала. Потом послышались её тихие шажки по коридору. На всякий случай мы ещё минуты две молчали. Потом раздался шёпот Костыля:

— Слушай, Коля, как ты от меня завтра в рог получишь…

— Я знаю, — печально отозвался Коля.

— Ой как получишь…

— Про зелёное кресло будете слушать? — спросил Вася.

Никто не ответил.

— На одном большом предприятии, — заговорил он, — был кабинет директора. Там был ковёр, шкаф, большой стол и перед ним зелёное кресло. А в углу кабинета стояло переходящее красное знамя, которое было там очень давно. И вот одного мужика назначили директором этого завода. Он входит в кабинет, посмотрел по сторонам, и ему очень всё понравилось. Ну, значит, сел он в это кресло и начал работать. А потом его заместитель заходит в комнату, смотрит — а вместо директора в кресле скелет сидит. Ну, вызвали милицию, всё обыскали и не нашли ничего. Потом, значит, назначили заместителя директором. Сел он в это кресло и стал работать. А потом в кабинет входят, смотрят — а в кресле опять скелет сидит. Опять вызвали милицию и опять ничего не нашли. Тогда нового директора назначили. А он уже знал, что с другими директорами случилось, и заказал себе большую куклу размером с человека. Он её одел в свой костюм и посадил в кресло, сам отошёл, спрятался за штору — потом напомните, я про жёлтую штору вспомнил, — и стал смотреть, что будет. Проходит час, два проходит. И вдруг он видит, как из кресла выдвигаются такие металлические спицы и со всех сторон куклу обхватывают. А одна такая спица — прямо в горло. А потом, когда спицы куклу задушили, переходящее красное знамя выходит из угла, подходит к креслу и накрывает эту куклу своим полотнищем. Прошло несколько минут, и от куклы ничего не осталось, а переходящее красное знамя отошло от стола и встало обратно в угол. Мужик тогда тихо вышел из кабинета, спустился вниз, взял с пожарного щита топор, вернулся в кабинет, как рубанёт по переходящему знамени. И тут такой стон раздался, а из деревяшки, которую он перебил, на пол кровь полилась.

— А что дальше было? — спросил Костыль.

— Всё, — ответил Вася.

— А с мужиком что случилось?

— Посадили в тюрьму. За знамя.

— А со знаменем?

— Починили и назад поставили, — поразмыслив, ответил Вася.

— А когда нового директора назначили, что с ним случилось?

— То же самое.

Я вдруг вспомнил, что в кабинете у директора, в углу, стоят сразу несколько знамён с выведенными на них краской номерами отрядов; эти знамёна он уже два раза выдавал во время торжественных линеек. Кресло у него в кабинете тоже было, но не зелёное, а красное, вращающееся.

— Да, я забыл, — сказал Вася, — когда мужик из-за шторы вышел, он уже весь седой был. Про жёлтую штору знаете?

— Я знаю, — сказал Костыль.

— Толстой, ты про жёлтую штору знаешь?

Толстой молчал.

— Эй, Толстой!

Толстой не отзывался.

Я думал о том, что у меня дома в Москве на окнах как раз висят жёлтые шторы — точнее, жёлто-зеленые. Летом, когда дверь балкона всё время открыта и снизу, с бульвара, долетает шум моторов и запах бензиновой гари, смешанный с запахом каких-то цветов, что ли, я часто сижу возле балкона в зелёном кресле и смотрю, как ветер колышет жёлтую штору.

— Слышь, Костыль, — неожиданно сказал Толстой, — а в мертвецы не так принимают, как ты думаешь.

— А как? — спросил Костыль.

— Да по-разному. Только при этом никогда не говорят, что принимают в мертвецы. И поэтому мертвецы потом не знают, что они уже мёртвые, и думают, что они ещё живые.

— Тебя что, уже приняли?

— Не знаю, — сказал Толстой. — Может, уже приняли. А может, потом примут, когда в город вернусь. Я ж говорю, они не сообщают.

— Кто «они»?

— Кто-кто. Мёртвые.

— Ну ты опять за своё, — сказал Костыль, — заткнулся бы. Надоело уже.

— Во-во, — подал голос Коля. — Точно. Надоело.

— А ты, Коля, — сказал Костыль, — всё равно завтра в рог получишь.

Толстой немного помолчал.

— Самое главное, — опять заговорил он, — что те, кто принимает, тоже не знают, что они принимают в мертвецы.

— Как же они тогда принимают? — спросил Костыль.

— Да как хочешь. Допустим, ты про что-то у кого-нибудь спросил или включил телевизор, а тебя на самом деле в мертвецы принимают.

— Я не про это. Они же должны знать, что они кого-то принимают, когда они принимают.

— Наоборот. Как они могут что-то знать, если они мёртвые.

— Тогда совсем непонятно получается, — сказал Костыль. — Как тогда понять, кто мертвец, а кто живой?

— А ты что, не понимаешь?

— Нет, — ответил Костыль, — выходит, нет разницы.

— Ну вот и подумай, кто ты получаешься, — сказал Толстой.