Вкратце обрисую место действия. В Бишкеке, столице Кыргызстана, есть СИЗО-1 — крупнейший в стране следственный изолятор, где содержатся подследственные, ожидающие суда, и пожизненно лишенные свободы. Всего здесь содержатся около 1400 человек, хотя рассчитан СИЗО на 1325.
Добавить в моё избранное
8 мин, 14 сек 1576
Один пожизненник вены вскрыл — не для показухи, по настоящему, еле откачали. 10 лет сидел, все нормально было — а теперь перевода требует. Мне кажется, это опять какая-то хитрая акция, чего то добиться хотят. Ну ладно, дальше видно будет, если что, сил у нас хватит.
Спускаемся к подвалу. В корпусе — как всегда вонь, тусклое освещение, стены как будто сужаются. Все это очень гнетет. Первый подвальный пост. Молодой солдатик-охранник бледный, как полотно. В руках четки — видимо, молился.
— И тебя запугали? — по-отечески хлопает его по плечу Марс.
— Не ссы, скоро сменят.
Подходим к камере…
— Здесь второго убили. — говорит Марс.
— Первую камеру уже прибрали. Только зэки туда наотрез отказываются возвращаться. А куда их девать, изолятор и так переполнен…
— Нервы крепкие? — спрашивает, открыв дверь.
— Тогда заходи…
Я на своей работе видел много трупов. в том числе и искалеченных. А тут даже трупа не было, но меня все равно чуть не вырвало… ВСЯ камера в крови. Обе двухэтажные железные кровати разбиты в хлам. Разводы крови даже на потолке (а потолки-то высокие!). Не капли, а именно разводы. Как будто труп тащили по потолку, как по полу.
— А сколько убийц было? — в недоумении спрашиваю я.
— В том то и дело, что один, — отвечает начальник СИЗО.
— Это ж надо так от наркоты рехнуться, чтоб такое сотворить!
Осматриваюсь. От запаха крови становится плохо. Поскорее выхожу.
— Сынок, уходи отсюда побыстрее…
— В кормушку (окно для приема пищи, остальные двери сплошные) из соседней камеры высовывается морщинистое лицо.
Нервничающий надзиратель, который как тень повсюду ходит за мной и начальником изолятора, с грохотом захлопывает кормушку, чуть не ударив по лицу зэка.
— Во время бунта все задвижки на кормушках поотламывали, — говорит Марс.
— До них пока руки не дошли, скоро сделаем.
Что удивительно, остальные зэки сидят тише воды ниже травы. Хотя обычно, видя посетителя, сразу же орут о плохих условиях и беспределе.
— Можно мне с ним поговорить? — спрашиваю Марса.
— Говори, — после некоторых раздумий отвечает он.
— А я побежал. Дел много. Потом ко мне зайдешь.
— Уходи, сынок, не о чем со мной разговаривать. — говорит зэк. Надзиратель, что остался со мной, заметно нервничает и просит побыстрее закругляться.
— Не сокамерник его убил, — зэк продолжает.
— Здесь все слышали, что происходило. Они оба, и убитый, и его сокамерник, орали как резаные. А я еще и видел… (Его камера напротив. — прим. авт.).
— А кто? — спрашиваю я, ожидая очередной рассказ о беспределе надзирателей.
— Призрак!
— Кто!
— Призрак… Он по подвалу постоянно бродит. Зря мы кровяку по стенам брызгали. Вызвали нечистую…
Мне страшно и смешно одновременно. Матерый уголовник и верит в призраков. С другой стороны…
— Кум (так называют зэки начальника СИЗО) не верит. Думает, рехнулись мы все. А вот ты сам подумай. Тот, убитый, больше ста килограммов весил, борец был профессиональный. А его сосед — меньше меня. (Собеседник — килограммов 40 весом.
— Прим. авт.) Как он его мог по всей камере швырять? По потолку таскать? Он себе специально даже глаза вырезал, чтобы не видеть, что в камере происходит.
Меня пробирает дрожь. Смотрю на охранника; бледный, как мел, он кивает: мол, правда.
— Я его уже много раз видел, как и все здесь, — продолжает зэк. («Мы все видели» — кричат из соседней камеры.) — Он в порванной телогрейке на голое тело, в рваных штанах, босиком. Все тело изрезано бритвой, особенно лицо. Вместо одной руки — угловина. (Угловина — угол железной кровати, зэки их отламывают и используют как оружие во время бунтов. — прим. авт.). Я видел… Он того, здоровяка, как тряпку швырял, по потолку таскал. А щуплого не тронул… почему-то…
— Брат, попроси нас перевести хотя бы с подвала, — умоляет уголовник из соседней камеры.
— Век не забудем…
— Говорят, он уже вверх поднимался, на второй этаж… Раньше только в подвале был, — продолжает рассказывать мой собеседник.
Тут в одной из камер с дальнего конца продола (из закрывашки) раздается дикий вопль и плач одновременно.
— Он пришел, вон он стоит! Опять… Не меня… пожалуйста… Я ничего не делал, не брызгал кровь! — остальные зэки тоже шепчут отговорки. Кто-то громко молится…
Кровь стынет у меня в жилах. Впервые в жизни мне хочется попасть в камеру, а не стоять на виду посреди коридора…
— Пошли, быстро, только не беги, вниз смотри, — тихим голосом повелевает мне сопровождающий солдат, и чуть ли не за шкирку тащит к посту. Постовой с закрытыми глазами громко молится Аллаху. Везде слышен тихий плач. Моргает свет. Мой сопровождающий вздрагивает всем телом, чуть не оторвав мне рукав куртки.
Спускаемся к подвалу. В корпусе — как всегда вонь, тусклое освещение, стены как будто сужаются. Все это очень гнетет. Первый подвальный пост. Молодой солдатик-охранник бледный, как полотно. В руках четки — видимо, молился.
— И тебя запугали? — по-отечески хлопает его по плечу Марс.
— Не ссы, скоро сменят.
Подходим к камере…
— Здесь второго убили. — говорит Марс.
— Первую камеру уже прибрали. Только зэки туда наотрез отказываются возвращаться. А куда их девать, изолятор и так переполнен…
— Нервы крепкие? — спрашивает, открыв дверь.
— Тогда заходи…
Я на своей работе видел много трупов. в том числе и искалеченных. А тут даже трупа не было, но меня все равно чуть не вырвало… ВСЯ камера в крови. Обе двухэтажные железные кровати разбиты в хлам. Разводы крови даже на потолке (а потолки-то высокие!). Не капли, а именно разводы. Как будто труп тащили по потолку, как по полу.
— А сколько убийц было? — в недоумении спрашиваю я.
— В том то и дело, что один, — отвечает начальник СИЗО.
— Это ж надо так от наркоты рехнуться, чтоб такое сотворить!
Осматриваюсь. От запаха крови становится плохо. Поскорее выхожу.
— Сынок, уходи отсюда побыстрее…
— В кормушку (окно для приема пищи, остальные двери сплошные) из соседней камеры высовывается морщинистое лицо.
Нервничающий надзиратель, который как тень повсюду ходит за мной и начальником изолятора, с грохотом захлопывает кормушку, чуть не ударив по лицу зэка.
— Во время бунта все задвижки на кормушках поотламывали, — говорит Марс.
— До них пока руки не дошли, скоро сделаем.
Что удивительно, остальные зэки сидят тише воды ниже травы. Хотя обычно, видя посетителя, сразу же орут о плохих условиях и беспределе.
— Можно мне с ним поговорить? — спрашиваю Марса.
— Говори, — после некоторых раздумий отвечает он.
— А я побежал. Дел много. Потом ко мне зайдешь.
— Уходи, сынок, не о чем со мной разговаривать. — говорит зэк. Надзиратель, что остался со мной, заметно нервничает и просит побыстрее закругляться.
— Не сокамерник его убил, — зэк продолжает.
— Здесь все слышали, что происходило. Они оба, и убитый, и его сокамерник, орали как резаные. А я еще и видел… (Его камера напротив. — прим. авт.).
— А кто? — спрашиваю я, ожидая очередной рассказ о беспределе надзирателей.
— Призрак!
— Кто!
— Призрак… Он по подвалу постоянно бродит. Зря мы кровяку по стенам брызгали. Вызвали нечистую…
Мне страшно и смешно одновременно. Матерый уголовник и верит в призраков. С другой стороны…
— Кум (так называют зэки начальника СИЗО) не верит. Думает, рехнулись мы все. А вот ты сам подумай. Тот, убитый, больше ста килограммов весил, борец был профессиональный. А его сосед — меньше меня. (Собеседник — килограммов 40 весом.
— Прим. авт.) Как он его мог по всей камере швырять? По потолку таскать? Он себе специально даже глаза вырезал, чтобы не видеть, что в камере происходит.
Меня пробирает дрожь. Смотрю на охранника; бледный, как мел, он кивает: мол, правда.
— Я его уже много раз видел, как и все здесь, — продолжает зэк. («Мы все видели» — кричат из соседней камеры.) — Он в порванной телогрейке на голое тело, в рваных штанах, босиком. Все тело изрезано бритвой, особенно лицо. Вместо одной руки — угловина. (Угловина — угол железной кровати, зэки их отламывают и используют как оружие во время бунтов. — прим. авт.). Я видел… Он того, здоровяка, как тряпку швырял, по потолку таскал. А щуплого не тронул… почему-то…
— Брат, попроси нас перевести хотя бы с подвала, — умоляет уголовник из соседней камеры.
— Век не забудем…
— Говорят, он уже вверх поднимался, на второй этаж… Раньше только в подвале был, — продолжает рассказывать мой собеседник.
Тут в одной из камер с дальнего конца продола (из закрывашки) раздается дикий вопль и плач одновременно.
— Он пришел, вон он стоит! Опять… Не меня… пожалуйста… Я ничего не делал, не брызгал кровь! — остальные зэки тоже шепчут отговорки. Кто-то громко молится…
Кровь стынет у меня в жилах. Впервые в жизни мне хочется попасть в камеру, а не стоять на виду посреди коридора…
— Пошли, быстро, только не беги, вниз смотри, — тихим голосом повелевает мне сопровождающий солдат, и чуть ли не за шкирку тащит к посту. Постовой с закрытыми глазами громко молится Аллаху. Везде слышен тихий плач. Моргает свет. Мой сопровождающий вздрагивает всем телом, чуть не оторвав мне рукав куртки.
Страница 2 из 3
