Сказка о любви

— А знашь, чего так могу? — продолжала сеанс психотерапии пожилая сказочница, — матушка моя, покойница, меня все настропаляла всячески хвостики выписывать. Сядет, бывало, рядышком со мной, иголочку швейну возьметь да следит, что б я, значит, буквы красиво писала. Как буковки у меня принимаются плясать в разны стороны, она мне той иголочкой ручку-то и колола. Вроде-то и не больно, а, все одно, неприятно. И сидела, знашь, со мной, чуть не до ночи! Один раз посидела, второй, третий… А уж потом я и сама стала следить. Всякий раз, как заместь красивых букв у меня кака-то белиберда выходила, я сама себя, в мыслях, значит, иголочкой-то и колола. И знашь, получалось! Буковки-то сами собой таки красивые рисовались.

— Жесть! — удивилась рассказу Ольга.

— Что, правда?!

— А то! — с улыбкой подтвердила Евдокия Гавриловна.

— Бабушка Дуся! — с назидательной интонацией и серьезным видом начала Даша, — такие методы воспитания неприемлемы в цивилизованном обществе! Это же форменное нарушение прав детей!

— Мож оно и нарушение, внучка, — осветилась мудрой улыбкой Евдокия Гавриловна, — токмо раньше-то чуток иначе было, чем ныне. Я-то, внучка, дреня уже. В мое времена жизнь тяжельше была, не в пример вашей нынешней. Енто ныне у вас и компьютеры с телефонами всяки, и одежки, обувки — хоть отбавляй. Да и на питание нынче не жалуетесь. А в мое-то времена, чего было? Тряпична кукла да бычок деревянный, батюшкой покойным выстроганный — вот и все мои игрушки. Как придешь со школы, картошечку варену со стола ухватишь — и на двор. Уж вечером матушка чем покормит. Платьице нарядно одно на нас с Люськой. Ей уж мало было, а мне еще велико. Так и ходили по очереди. Тогда мы, внучка, про те права не особо-то и думали. Жили себе, как Бог дасть, радовались даденному да молились, что б к завтрему осталось.

— Все равно жесть! — покачала головой Ольга, украдкой вызволяя из-под одеяла заговоренную Дашину руку.

— Мож оно и жесть, дочка, — отвечала Евдокия Гавриловна Ольге, — да токмо в жести той множество людей замечательных народилось. И выросло. Не померли, злодеями какими не стали, вас, вот народили да вырастили. А вы — внуков на радость нам. Не все оно, деточки, плохо, что попервой плохим привидится. И иголочки! — бабушка Дуся специально кивнула Даше, — да, да, внучка! И иголочки, что колются.

Скрепя сердцем, Даша вытащила руку из-под одеяла и, зажмурившись, позволила наконец провести очередную процедуру.

К третьему дню активного лечения у Даши полезли волосы. Ольга знала о таком, читала, но…, но, Господи! Чтоб так?!

Расчесывая Дашку перед зеркалом, Ольга плакала украдкой, снимая целые клочья рыженьких волос с расчески.

— Не плачь, мама! — мужественно утешала ее стремительно лысеющая Дашенька, — вырастут еще. Я шапочку носить буду! — говорила с улыбкой еще местами рыженькая девочка, но уже без косичек.

— Я не плачу, доченька, — украдкой вытирала слезы Ольга, — не плачу! В глаз что-то попало.

А в пятницу началось то, о чем предупреждал Глеб Миронович. Даше с самого утра нездоровилось. Очень тошнило, болел живот и кружилась голова. Потом ее вырвало. И это был не приступ. Это были те самые побочные эффекты.

После сеанса, который бедняжка мужественно перетерпела, смачивая слезами подушку, Дашу вновь стошнило. Прямо в кровати. Остаток пятницы прошел под флагом кошмарного самочувствия. Чертовски сложная ночь, субботнее утро, не принесшее облегчения. Ольга в ужасе смотрела на Дашу. Девочка таяла буквально на глазах!

После субботней капельницы, Даша бессильно повалилась на подушку и провалилась. Провалилась в мучительный бред. Девочка лежала на кровати и тихо стонала, не реагируя практически ни на что.

Сергей Сергеевич, который приехал в субботу специально для того, чтобы проследить за лечением, был на удивление хмур и немногословен. Осматривая Дашу едва ли каждые полчаса, молодой врач что-то отмечал для себя с крайне серьезным видом и давал указания медсестрам насчет пациентки.

— Оля, я приеду завтра с утра, — сказал он Ольге вечером в субботу перед уходом, — если что — звоните сразу же!

А что, «если что»? Что еще пойдет не так?!

Даша продолжала находиться в полубессознательном состоянии, ни на секунду не замолкая в стонах. Ольга вторую ночь не смыкала глаз у кровати дочери. «Та ну его нахрен, такое лечение! — в отчаянии думала Ольга, глядя на дочь, — ее скорее препараты убьют, чем»…. Слово «рак», въедливым червем вертевшееся в голове и во что бы это ни стало просившееся наружу, Ольга боязливо придерживала за хвост. Даже думать о таком слове страшно, если оно так и просится примениться к собственному ребенку!

С первыми солнечными лучами Ольга заметила какую-то необычную желтизну у Даши. Ну да! «Господи, она вся желтая! Даже глазки!». С полузакрытыми глазами, едва слышно постанывая, Даша лежала вся желтая, как канарейка. Даже глаза.

— Дашенька, зайка! — Оля осторожно пыталась достучаться к дочери, едва прикасаясь к горячему, пожелтевшему, обмякшему тельцу ребенка, — Дашенька, зайка!