Сказка о любви

— Вот! — улыбнулся Рыжий, — а этот мешочек с мукой ситной. Через сито просеянной значит. Она мелкая-мелкая, белая-белая! Такая, как пух. Видишь, ее даже в руки брать приятно. Испокон веков только из такой муки пекли лучшие хлеба, которые подавали к столу знатным особом. А теперь потри-ка рука об руку!

Феечка вновь принялась тереть ладошки друг об дружку. На маленьких, аккуратненький ладошках удивительно красивой девушки тут же стали образовываться крохотные шарики, колобки.

— Ой, шарики! Я сделала шарики! — с детской наивностью радовалась Феечка.

— Видишь, она сама лепится! Без воды, без яиц и всего остального! Сама! Словно бы в хлеб просится!

Феечка с необыкновенным азартом стала катать колобки, соединять их вместе, с каждым разом делая колобок все больше и больше.

А Рыжий продолжал.

— Всякий человек словно бы из муки слеплен. Этот, вон, горчит до невозможности, злобой и завистью переполненный. А тот — приторный до тошноты, лестью и ложью приправленный. Все мы с какими-то добавками. Не добавишь — совсем преснятина получится. А добавишь — тоже черт-те что выходит. И не угадаешь с рецептом!

— Я поняла, — сняв улыбку с лица, потускневшим голосом сказала Феечка.

— Что опять не так, муха? — заметив изменения в настроении Феечки, спросил Рыжий.

— Я поняла, к чему ты все это говорил, — с горестью произнесла Феечка, — я, как та шершавая мука! Из меня только всякая гадость выйдет! Или нет, я совсем не мука! Я вообще из глины! — Феечка стремительно погружалась в пучину самоуничижения.

— Я вообще никуда не годная! Прав был худенький: надо было старушку брать! Или вообще никого! Ни на что не годная дурочка, которая снится всем подряд и путается под но… — Дурочка ты дурочка! — с улыбкой перебил Феечку Рыжий, поднял миленькую девочку с дивана и, поглаживая по-отечески ее изумительную головку, теплым, на удивление человеческим голосом стал говорить:

— Ты и есть тот самый лучший хлеб, что только можно испечь! Из самой лучшей муки, которая легче воздуха и мягче пуха! С любовью замешана и людским теплом испечена! Ничего в тебя добавлять не надо! Ничего!

— Правда?! — со слезами на глазах спросила у Рыжего Феечка.

— Правда! И я не стану учить тебя вранью! Не могу я испортить такой дивный хлеб, который впервые вижу за долгие-долгие годы! Кто угодно, только не я!

— Правда-преправда?! — все еще не веря, наивно спрашивала удивительно красоты девушка.

— Правда-преправда! — подтвердил Рыжий.

— Уж поверь мне! В хлебах я разбираюсь никак не хуже, чем во вранье! Консультации в неурочный час.

Как и обещал Сергей Сергеевич, в понедельник, ближе к вечеру Дашу перевели обратно в отделение. Все еще желтенькая, все еще слабенькая, но уже гораздо лучше, чем было.

И потянулись дни. Долгие дни мучительной неопределенности. Вроде, как и болезнь ясна, и как лечить понятно, да только лечить нельзя. Никак нельзя! Всякие цитостатики, антрациклины, таксаны и прочие причудливые названия, от которых у Ольги голова шла кругом, остались в прошлом. После острого отравления от этой ударной химии Глеб Миронович наотрез отказался от любой из схем химиотерапии. Слишком рискованно. Слишком остро отреагировала Даша. В арсенале оставались: смертоносные лучи — стрелы солнечного чертика, врачебная забота, изобретательность зава и…, и, пожалуй, чудо, как последний довод.

А дни тянулись. И чуда не случалось. И Миронович молчал, всякий раз хмурясь и бубня что-то малопонятное при осмотре миленькой девочки с отрастающими наконец рыженькими волосинками. Реденькими, но свеженькими.

Во врачебной заботе отказа не было. Всегда готовая к помощи бабушка Дуся развлекала Дашу самыми разнообразными сказками, коих в ее арсенале было несчетное количество. Даша иногда даже подумывала, что хитренькая бабушка Дуся сама придумывает все эти сказочки. Но Евдокия Гавриловна с самым серьезным видом, на который только способны бабушки-сказочницы, отнекивалась, рассказывая о каких-то старинных книжках, которые она прочла в детстве. Бабушка Дуся теплым, «бабушкиным» голосом рассказывала Даше и детям, которые тут же собирались вокруг нее, стоило ей только появиться, о целой горе или даже двух горах разных книжек, которые она, неутомимая Дуся, прочла в детстве. Прямо, как Растеряшкина Париса.

В детстве бабушка Дуся еще не была бабушкой. Она была просто Дусей. Она весело бегала по улице, играясь с такими же, как она, детьми, ложилась спать не позже десяти, нехотя делала «домашку»… И читала интересные книжки, гору за горой. Так же, как все дети. Хоть сейчас, хоть пятьдесят лет назад, а хоть и в прошлую вечность!

Вера Ивановна, будучи особой предприимчивой, очень скоро «спихнула» остатки Дашиной химии, вернув Ольге деньги. С дисконтом конечно, не по цене закупки. Но и на том спасибо.