Скитальцы

— Не-е совсем… Все те разы, когда я умирала… И в девятом, и в пятнадцатом… — Рассеченное тонким шрамом жилистое плечо Мартель слегка дрожало — её начал бить болезненный, пробирающий до самого живота озноб. — Только сейчас поняла, как это больно. Не хочу вспоминать, а оно иногда снится. Будто внутри кого сжигают. Не хочу! — сухо разрыдалась она, беспомощно отмахиваясь от кислых лихорадочных видений и плотно прижимая ладони к худому животу.

— Уймись, ужонок. — Грид грубо притянул её на себя и утешительно обхватил за плечи. Мартель, оборвано всхлипывая, жмурилась, завалившись на его колени и уткнувшись носом в сырую, терпко пахнущую шею. — Ты и не такое пережила. Или совсем раскисла?

— Всё равно, — Мартель безуспешно глотала ком, застрявший в пересохшем от уже давно выплаканных слёз горле, и бессознательно вцеплялась в рубашку Грида, лишь каким-то далёким чувством осознавая, что хватается за свою надёжную стену, воскрешая в мутной хмельной памяти давно забытые, рвущие тело страшные судороги предсмертных агоний. — Мне страшно, Грид… Те канализации… — Пальцы сами по себе сжались, отчаянно ощущая тепло близкого тела, а в ушах всплыл тошнотворный хруст закалённой стали, вслепую вонзающейся в незащищённое скованное тело. — Брэдли…

Грид досадливо скрипнул зубами.

— Ненавижу женские слёзы.

Он до нытья в натянутых суставах и жилах заломил её локоть, решительно и почти силком отстранил от себя, основательно встряхнул и звонко, от души бескорыстно хлестнул по щеке наотмашь.

— Окстись и утри слёзы, дура. Этот старый хрыч уже полгода как приказал долго жить. Всё у нас зашибись, просекаешь?

Мартель, шмыгнув носом, утерев последние, не успевшие высохнуть от вспыхнувшего жгучего удара слёзы и ошеломлённо прижав ладонь к горящей от удара щеке, смотрела на него, пытаясь сфокусировать мутный взгляд — и без того кружащаяся голова ещё гудела отголоском от души данной сочной, выдернувшей из кошмаров пощёчины.

— Меня натурально жгли, поимей в виду, — хмуро сказал Грид, отпуская её локоть; Мартель машинально потёрла его, отстранённо подумала, что от привычно цепкой хватки у неё, пожалуй, до утра будут держаться кровоподтёки, и мысленно поблагодарила Грида, сразу разобравшегося в её раскисшем состоянии и прочувствовавшего, что утешения на словах будут делом бесполезным. — И это было чертовски больно. Сечёшь, я сам не пойму, почему я остался. Только вот одно… Я живой! — торжествующе расхохотался он, прижав Марту к себе. — Слышишь, мы-то живые!

— Как это хорошо, на самом деле! — Мартель, скользко извернувшись, облокотилась костистой тяжестью на его подставленное широкое плечо. — Я девчонкой не понимала. Какие же мы счастливые!

— Хрен вам! — торжествующе оскалился Грид, вздёрнув подбородок. — Видно, боги и впрямь нас полюбили за нашу жадность до жизни, а?

— А то, — согласилась успокоенная Мартель и крепко обняла его за шею, ловко подсунувшись под шершавую щеку. Прижиматься к нему всем телом, чувствуя, как старый, воскресший в памяти прошлого ужас отступает в небытие, ощущая во рту сквозящий солоноватый вкус жара и пота, было до сорванного, комом застрявшего в горле утробного крика тепло и надёжно. — Ладно, патрон, поднимай задницу, умойся. Ты весь грязный и в саже.

— Не-а, — полузадушено и требовательно хрипло отозвался Грид, тесно зажимая её в руках и мерно приминая к себе. — Ещё минутку… нет, две. Три. Идёт?

Похоже, мы блаженные дурни и что-то благополучно упускаем из виду, сосредоточенно припоминала девушка, с недоверием закусив губы и старательно пытаясь не обращать внимания на слишком крепкие, безнадёжно затягивающие в пряный сон обманчиво стиснутые объятия и собственные, уже измазавшиеся об чумазого Грида руки, упорно сплетающиеся в крепкий замок на его шее.

Что именно?

— … Картошка, мать твою! — истошно заорала, спохватившись запоздалым подозрением, перепугавшаяся перспективе остаться без ужина Мартель.

Одним рывком высвобождаясь из цепких рук, она кубарем перекатилась на траву, больно ударившись коленом и мгновенно, абсолютно безнадёжно перешибая этим резким действием нарастающую привычную истомно-сладкую тяжесть в животе.

— Спалим же!

— Да чёрт бы побрал! — Грид, на взвинченных нервах не особенно задумываясь, порывисто запустил пальцы в горячие угли и обречённо сжал зубы, плохо скрывая немедленно хлестнувшую по нервам жгущую вспыхивающую боль.

— Побью, Грид, если заграбастаешь всё себе! — угрожающе зашипела сосредоточенно пригнувшаяся оголодавшая Мартель, с опаской выцарапывая обугленные зажаренные кругляши заблаговременно и привычно припрятанным, тут же выхваченным из голенища ножом. — А всё ты! Лишь бы баб потискать на халяву!

— Гадюка! — не желая оставаться в долгу, беззлобно фыркнул Грид, голодно и смачно запустил зубы в горячую картофелину и зашёлся в беззвучном, забитом полным ртом бесстыдном смехе, запрокинув взлохмаченную голову и торжествующе, неприкрыто жизнерадостно блестя яркими глазами.

Удержи меня,

На шелкову постель уложи меня.

Ты ласкай меня,

За водой одну не пускай меня.