История ритуальных преступлений, т.е. преступлений, совершенных на почве религиозного фанатизма с соблюдением ритуальной обрядности и преследующих сакральные цели, относится к сравнительно малоизвестному разделу истории сыска.
56 мин, 57 сек 20861
Желая покончить с засильем скопцов в губернии и не полагаясь на честность чиновников своей администрации губернатор обратился за помощью в столицу. Он попросил предоставить в его распоряжение надежного человека, способного возглавить расследование злоупотреблений в моршанском уезде и никак не связанного с губернским обществом. В глубокой тайне из Санкт-Петербурга в Тамбов был командирован жандармский офицер Шкот, который, явившись к губернатору, представился и попросил несколько дней для ознакомления с обстановкой. Наконец, после изучения соответствующих материалов, Шкот сообщил Гартингу, что готов выехать в Моршанск.
С предписанием губернатора на руках офицер прибыл в уездный городишко вечером 24 декабря 1868 г. За несколько часов до его приезда губернатор официальной телеграммой известил моршанского судебного следователя о том, что последнему надлежит принять участие в обыске по адресу, который будет сообщен жандармским офицером по прибытии. Не тут-то было! Явившемуся Шкоту судебный следователь объявил, что болен и потому ни в каком обыске участвовать не будет и дом не покинет. Можно себе представить сколь поражен был Шкот, наткнувшийся уже с первого шага на столь неприкрытый саботаж местного чиновничества.
Жандарм отправился к моршанскому полицмейстеру Тришатному и предъявил ему предписание губернатора об оказании всяческого содействия. Полицмейстер, застигнутый врасплох, не догадался сослаться на болезнь и ему пришлось собираться в дорогу. Около 20.00 Шкот и Тришатный прибыли на соборную площадь Морши, на которую выходили постройки Максима Платицина. Пять больших домов были обнесены общей кирпичной оградой, делавшей их похожими на небольшую крепость. Все окна платицынских домов были заложены кирпичом, что делало их вид еще более мрачным. В течение двух с лишком часов представители власти добивались, чтобы им открыли ворота. Купеческя челядь отказывалась это делать без распоряжения хозяина и грозила спустить с цепей сторожевых псов.
Максим Кузьмич Платицын в это самое время, якобы, почивал в своем флигеле, расположенном на этом же дворе позади крупных домов, и никто из прислуги, якобы, не осмеливался его будить. О правдоподобности такого объяснения предоставим читателям судить самим. В конце-концов, под угрозой сожжения зданий, Шкот добился того, что Платицын лично вышел его встречать к воротам.
Начался обыск. Он продлился… три недели.
Результаты его оказались и обнадеживающими, и обескураживающими одновременно. Прежде всего, не удалось найти «платицынские миллионы» и даже их след. Наличных денег у«скопческого банкира» оказалось всего… 400 тыс. рублей. Сумма смехотворная! Не было ни малейших сомнений в том, что на самом деле Максим Платицын оперировал деньгами раз в десять-пятнадцать большими — это становилось ясно из изучения его торговых операций. Но куда именно исчезли деньги проследить не представлялось возможным. Племянник не повторил ошибок дяди и своевременно уничтожил бухгалтерские книги. Шкот не сомневался в том, что Максима Платицына успели предупредить за несколько часов до обыска. Это мог сделать либо работник телеграфа, принявший телеграмму губернатора, либо судебный следователь, которому эта телеграмма предназначалась. Забегая вперед можно сказать, что оба чиновника в дальнейшем были отставлены от своих должностей.
В качестве вещественных доказательств причастности Максима Платицына к скопческому движению были описаны портреты Императора Петра Третьего, Кондратия Селиванова и Александра Шилова (идеологов «скопчества»), а также Анны Сафоновны — скопческой «Богородицы». В тайнике в спальне был найден календарь 1840 г. с надписью на полях, представлялвшей собой подозрительное пророчество. Из двух писем, адресованных Максиму Платицыну неизвестными лицами, м. б. заключить, что моршанский «корабль» находится в тесной связи с единоверцами из Смоленска и Санкт-Петербурга.
Весьма любопытной можно считать и находку мешочка с монетами эпохи Петра Третьего.
Выше уже было упомянуто, что скопцы с чрезвычайным трепетом относились ко всему, что имело отношение к персоне этого монарха и несло на себе его изображения, вензеля и т. п. Монеты были объектом поклонения наподобие священных предметов. Золотые рубли более чем столетней давности Максим Кузмич Платицын хранил в особом тайнике и было совершенно очевидно, что эти деньги являлись отнюдь не средством платежа.
Наконец, в еще одном потайном месте — за плинтусом в спальне — были обнаружены пять бумажных свертков, каждый из которых содержал прядь человеческих волос. Из визуального осмотра волос стало ясно, что все они принадлежали разным людям. Никаких пояснений о происхождении свертков Платицын не сделал, но Шкот считал, что найденные волосы являлись еще одной скопческой реликвией и принадлежали различныим сектантским «святым».
С предписанием губернатора на руках офицер прибыл в уездный городишко вечером 24 декабря 1868 г. За несколько часов до его приезда губернатор официальной телеграммой известил моршанского судебного следователя о том, что последнему надлежит принять участие в обыске по адресу, который будет сообщен жандармским офицером по прибытии. Не тут-то было! Явившемуся Шкоту судебный следователь объявил, что болен и потому ни в каком обыске участвовать не будет и дом не покинет. Можно себе представить сколь поражен был Шкот, наткнувшийся уже с первого шага на столь неприкрытый саботаж местного чиновничества.
Жандарм отправился к моршанскому полицмейстеру Тришатному и предъявил ему предписание губернатора об оказании всяческого содействия. Полицмейстер, застигнутый врасплох, не догадался сослаться на болезнь и ему пришлось собираться в дорогу. Около 20.00 Шкот и Тришатный прибыли на соборную площадь Морши, на которую выходили постройки Максима Платицина. Пять больших домов были обнесены общей кирпичной оградой, делавшей их похожими на небольшую крепость. Все окна платицынских домов были заложены кирпичом, что делало их вид еще более мрачным. В течение двух с лишком часов представители власти добивались, чтобы им открыли ворота. Купеческя челядь отказывалась это делать без распоряжения хозяина и грозила спустить с цепей сторожевых псов.
Максим Кузьмич Платицын в это самое время, якобы, почивал в своем флигеле, расположенном на этом же дворе позади крупных домов, и никто из прислуги, якобы, не осмеливался его будить. О правдоподобности такого объяснения предоставим читателям судить самим. В конце-концов, под угрозой сожжения зданий, Шкот добился того, что Платицын лично вышел его встречать к воротам.
Начался обыск. Он продлился… три недели.
Результаты его оказались и обнадеживающими, и обескураживающими одновременно. Прежде всего, не удалось найти «платицынские миллионы» и даже их след. Наличных денег у«скопческого банкира» оказалось всего… 400 тыс. рублей. Сумма смехотворная! Не было ни малейших сомнений в том, что на самом деле Максим Платицын оперировал деньгами раз в десять-пятнадцать большими — это становилось ясно из изучения его торговых операций. Но куда именно исчезли деньги проследить не представлялось возможным. Племянник не повторил ошибок дяди и своевременно уничтожил бухгалтерские книги. Шкот не сомневался в том, что Максима Платицына успели предупредить за несколько часов до обыска. Это мог сделать либо работник телеграфа, принявший телеграмму губернатора, либо судебный следователь, которому эта телеграмма предназначалась. Забегая вперед можно сказать, что оба чиновника в дальнейшем были отставлены от своих должностей.
В качестве вещественных доказательств причастности Максима Платицына к скопческому движению были описаны портреты Императора Петра Третьего, Кондратия Селиванова и Александра Шилова (идеологов «скопчества»), а также Анны Сафоновны — скопческой «Богородицы». В тайнике в спальне был найден календарь 1840 г. с надписью на полях, представлялвшей собой подозрительное пророчество. Из двух писем, адресованных Максиму Платицыну неизвестными лицами, м. б. заключить, что моршанский «корабль» находится в тесной связи с единоверцами из Смоленска и Санкт-Петербурга.
Весьма любопытной можно считать и находку мешочка с монетами эпохи Петра Третьего.
Выше уже было упомянуто, что скопцы с чрезвычайным трепетом относились ко всему, что имело отношение к персоне этого монарха и несло на себе его изображения, вензеля и т. п. Монеты были объектом поклонения наподобие священных предметов. Золотые рубли более чем столетней давности Максим Кузмич Платицын хранил в особом тайнике и было совершенно очевидно, что эти деньги являлись отнюдь не средством платежа.
Наконец, в еще одном потайном месте — за плинтусом в спальне — были обнаружены пять бумажных свертков, каждый из которых содержал прядь человеческих волос. Из визуального осмотра волос стало ясно, что все они принадлежали разным людям. Никаких пояснений о происхождении свертков Платицын не сделал, но Шкот считал, что найденные волосы являлись еще одной скопческой реликвией и принадлежали различныим сектантским «святым».
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 15 из 19
