Скопческие процессы (фрагменты истории изуверской секты)

Суд, проходивший осенью 1869 г., был отмечен чрезвычайным упорством обвиняемых. Запирательство, ложь, разного рода симуляции скопцов превращали порой судебные заседания то в драмкружок, то в «клуб веселых и находчивых». Максим Кузьмич Платицын защищался не только предельно нагло, но и бестолково. Он отрицал все, причем буквально такими словами: «Откуда все улики явились — не знаю», «женщин держал при себе для домашней прислуги, а что оне оскоплены — не знал я», «ни того не помню, ни этого», «портреты скопцов Селиванова и Шилова и иные подобные вещи как очутились у меня тоже не помню и не знаю» и пр.

На судебных заседаниях Платицын присутствовал в мундире с шитыми золотом обшлагами, с орденом на груди; по несколько раз на дню он переходил от демонстрации высокомерного пренебрежения в отношении членов судебного присутствия к фамильярному панибратству. Он так и не признал себя скопцом, говорил о себе как о ревностном православном верующем и ни единым добрым словом не отозвался о своих подельниках. Напомним, что с большинством этих людей он не только прожил в одном городке много десятилетий, но даже вел крупные торговые дела и делил кров.

По высочайшей конфирмации от 16 октября 1869 г. Максим Платицын признавался виновным в насаждении скопческой ереси и лишался всех отличий и прав. Он был отправлен в Восточную Сибирь на вечное поселение. В Сибирь также ссылались Татьяна Платицына и вся женская «свита» «кормчего». К высылке в Сибирь приговаривались также и иные обвиняемые: Ефим Кунавин, 69 лет (один из подозреваемых во время «расследования 1838 г».); Василиса Жданова, 84 лет; Иов Зыкин, 79 лет. Остальные обвиняемые хотя и были признаны виновны в исповедании «скопческого закона» получили сравнительно мягкие приговоры и остались жить в Морше.

П а л а ч и — с т р а д а т е л и: У человека, впервые прикоснувшегося к истории скопческой ереси может сложиться совершенно превратное представление как о сектантах, так и о людях им противостоявших. Человеку неискушенному будет непонятна та специфическая сложность расследований ритуальных преступлений, которая не раз заводила следствия в тупик.

В самом деле, почему бы просто не опереться на показания пострадавших от насильственного оскопления и по составленным словесным портретам не арестовать тех, кто им соответсвует? Но в том и состояла сложность подобных расследований, что такая методика почти никогда не срабатывала.

Скопцы выработали совершенно уникальную преступную технологию. Насильственная кастрация разбивалась на несколько взамосвязанных операций, осуществление которых требовало привлечения нескольких человек.

Обыкновенно у сектантов существовал наводчик, который выбирал потенциальную жертву. Выше уже отмечалось, что скопцы чрезвычайно любили держать гостиницы и постоялые дворы, т. е. такие места, через которые проходило множество людей. Выбрав в массе путешествующих мужчин человека, отвечавшего скопческим критериям, наводчик информировал об этом другого сектанта, которому предстояло сыграть роль палача. Палач и жертва никогда до нападения не встречались. Наводчик, выведав у потенциальной жертвы предпологаемый маршрут, стремился задержать человека насколько это возможно и оповещал палача. Тот выдвигался по предпологаемому маршруту следования и распологался в таком месте, которое представлялось удобным для нападения. Само посягательство происходило либо в сумерках, либ ов ночное время и напоминало банальный грабеж: в ход шла дубина, потом — нож. Когда жертва приходила в себя, то обнаруживала, что кошелек нетронут, а «ключи ада» не отягощают более штанов.

Помимо этого варианта, существовал и другой. Он тоже подразумевал разделение обязанностей, но само нападение было организовано несколько иначе: скопец-палач набивался в компанию к путешественнику и при же первом удобном случае опаивал его крепким дурманом. Т. е. грубое физическое посягательство камуфлировалось наркотическим опьянением.

Описанные выше варианты могли в зависимости от конкретных обстоятельств модифицироваться, но во всех случаях нападений явственно просматривалось разделение обязанностей преступников. Скопцы старались не дать никаких улик для подозрений в адрес своих наводчиков. Но понятно, что с течением времени такие подозрения все же возникали. Тот факт, что однотипные преступления совершались вокруг одних и тех же постоялых дворов, неизбежно заставлял полицию интересоваться этими местами и их хозяевами.