Скульптор

— Мама, пожалуйста, не ходи сегодня ни куда. Особенно по магазинам, пообещай мне, что после меня сразу отправишься домой.

— Максик, что такое, что-то случилось? — ласково спросила она.

— Мама, просто пообещай мне!

— Хорошо, хорошо. Обещаю тебе сынок, сразу отсюда пойти домой и никуда до завтра не выходить. Ты доволен?

— Да мам, я счастлив. Если бы только знала, как я счастлив! — сквозь слезы и еще крепче ее, обнимая, произнес я.

В наш разговор вмешалась медсестра.

— Простите, с ним сегодня что-то не то. Я думаю лучше перенести свидание, уж слишком Макс возбужден.

— Я все прекрасно понимаю, тогда я лучше зайду в гости завтра, — учтивым тоном сказала мама.

— Нет, не уходи. Прошу тебя, побудь еще со мной.

— Максим, я сейчас позову санитаров, — грозно предупредила медсестра.

— Хорошо, тогда до завтра. Мам, но помни, ты мне обещала.

— Помню, помню, сына. До завтра, — она звонко чмокнула меня в лоб и ушла.

Утром следующего дня, после укола, напоминающего оставленный в заднице осколок битого стекла, ко мне подошел Дима. Его вид выдавал человека, который был обязан сообщить ужасную новость, вопреки своим желаниям.

— Дима я знаю, что ты мне скажешь, — тихо произнес я. — Только не говори мне это вновь, прошу тебя.

— Макс, твоя мама, она…

— Умерла, верно? — На моем лице появилась безумная ухмылка. — То есть я ничего не могу изменить.

На этот раз я сидел спокойно, просто уставившись в одну точку и улыбался. Санитар был в панике и позвали доктора. Тот в свою очередь сказал, что у меня шок и скоро это пройдет. Но нет, я знаю, не пройдет, никогда больше ничего не пройдет. Этот проклятый мир, схватил меня своими мерзкими лапами и не желает отпускать даже после гибели.

— Мне жаль, Макс. Я скорблю вместе с тобой, она была хорошая женщина.

— Я знаю Федя, спасибо, — сказал я и теплые слезы выступили на моих глазах. Слезинка побежала по щеке, оставляя холодный соленый след, единственное, что выражало мою глубокую скорбь, по усопшей матери. — Принеси мне тетрадку и карандаш, я хочу сделать кое какие записи, — Санитар с недоумением посмотрел на доктора, но тот лишь молча кивнул ему. В ту же минуту Федя отправился на пост и совсем скоро вернулся со старой школьной тетрадкой и практически полностью сточенным карандашом и протянул их мне.

— Оставь меня Федя и забери с собой дока, мне надо побыть одному, — Федор с доктором поспешно удалились из палаты. Я оперся локтем на спинку кровати. Смешно… Буквально недавно она помогла мне покинуть этот тусклый мир, а сейчас она служит опорой для моего тела. В деталях изменилось многое, а концепция оставалась пугающе неземной. Я был частью чего-то замысла, настолько великого, он был омерзителен в своей реализации. Нет, это точно не игра, это безумие…

Все в точности повторилось, как и прежде. Алиса, Федя, мое изнасилование и мое самоубийство. На сей раз задуманное мне удалось воплотить с легкостью. Только эта тетрадка не дала мне сойти с ума, в нее я записывал все, что видел. Помню и продолжаю записывать эти строчки сюда. Моя смерть на этот раз была намного болезненнее. Видимо во время лечения перелома мне давали какие-то препараты. Иначе бы боль была нестерпима. Вновь красная дымка, утопившая в своем чреве реальность и снова это…

Снова это поле цветов и сводящий с ума цитрусовый запах. Фрезии и только фрезии до самого края глаз, к заходящему солнцу, которому не суждено скрыться за горизонтом, к закату который застыл в вечности. Эти цветы мне напоминали духи матери, которую я уже дважды потерял. Вставая в очередной раз на ноги, в этом царстве вечных закатных красок, я уже понимал, что вскоре мне придется покинуть и этот мир и бороться нет никакого смысла. Надо просто делать так, чтоб моя мама оставалась жила. Чтоб ее дыхание не останавливалось, и ее не положили в холодную землю, в наглухо заколоченном деревянном ящике. Я не хочу, чтобы она снова испытывала боль, умирая снова и снова тем самым платя чудовищную цену за грехи своего сына. Пусть это абсолютное безумие и станет моим просветлением и искуплением. Я готов понести кару за все что сделал. Эти мысли посетили меня и я, ложась на ковер из мягких цветов, был готов уснуть и снова быть наказанным. Ошибки быть не может.

Вновь очнувшись в больнице, все повторялось с пугающей детальностью. Только в этот раз, я сразу попросил у доктора тетрадку и карандаш и теперь, пишу эти строки, чтоб никто не мог повторить моих ошибок, а если и повторит, пусть знает. Здесь выхода нет, нет и быть не может. Это хуже огненной гиены, где можно жариться тысячелетиями, плывущими в вечности. Только это школьная тетрадка позволяет мне сохранять связь со своим рассудком и окончательно не свихнуться.

Сходив на свидание со своей мамой, я уже знал что делать. Мама должна жить, а я должен умереть. Как только я вернулся в палату, меня уже ждали мои старые друзья. Моя петля из простыней и кровать. Я хотел увидеть вновь закат, как видел его уже до этого тысячи раз и спасал от гибели единственно близкого мне человека. И это будет повторяться, снова и снова.