След Цербера

— Знаю, я ужасный человек, — сказал Холмс тихо, сжав мою руку, которую он так и не выпустил. — Вот вам ничего не нужно говорить. То, что вы делаете для меня каждый день, — это подлинная любовь. А мне, боюсь, нужны слова, чтобы вы не забывали о моих чувствах. Но они кажутся мне слишком обычными, и потому вы их редко слышите.

Только он может сказать о неспособности признаться в любви таким тоном и таким проникновенным голосом, что глаза невольно начинает щипать.

— Вам не нужно говорить, — улыбнулся я, глядя на него с нежностью.

Дальше начался странный спор, содержание которого, наверняка, знакомо людям, которые любили когда-нибудь. И даже здесь, в своих личных записях, я не стану приводить его содержание, благо каждый из нас тогда слышал много больше, чем было сказано, и если вслух мы произносили глупости, неподобающие для двух уже немолодых джентльменов, то сердца наши понимали всё намного лучше.

— 5 —

— Я понимаю его, очень хорошо понимаю, — сказал Холмс, глядя вслед уходящему доктору Стерндейлу. — Если бы кто-то причинил вам зло, думаю, я не стал бы выискивать такой экзотический способ свести счёты — задушил бы собственными руками.

— Ну, мой друг, — усмехнулся я, положив ладонь ему на плечо, — до меня злоумышленнику ещё надо добраться, а вы ему это не позволите.

Дело Холмс завершил, и у меня отлегло от сердца. Не считая безумного эксперимента, оно не было слишком изнурительным для его здоровья.

Мы собирались пробыть в Корнуолле ещё две недели как минимум. На следующий день здешняя мягкая, но дождливая весна вдруг решила порадовать солнцем, и я уже за завтраком стал уговаривать Холмса прогуляться.

— Нет, простите, Уотсон, — возразил он, — я не хочу.

— Ну, что же… — начал я.

— Однако вам совершенно незачем сидеть со мной весь день в четырёх стенах.

Я не сразу ответил, и Холмс поспешил добавить:

— Друг мой, я же больной. Почему бы мне немного не полежать на диване с какой-нибудь книгой по финикийской истории?

В самом деле, почему бы и нет? Когда-то давно такая попытка отправить меня из дома привела бы меня в состояние лёгкой паники. Но времена увлечения Холмса наркотиками безвозвратно миновали. Так что паники я не испытывал — скорее небольшую досаду.

— Тогда я навещу нашего приятеля-священника. Проведаю, как он там, оправился ли от пережитого потрясения?

— Прекрасная идея, Уотсон, — улыбнулся Холмс.

Улыбка меня тоже не вдохновила — она была слишком вежливой и дежурной.

Я начинал сердиться даже больше на себя, чем на Холмса. Мне очень не нравилась собственная обида. Боже мой, да что я веду себя, как ревнивая жена, уже смертельно надоевшая мужу, но который пытается сохранить видимость приличий при общении с ней? Но такая внезапная перемена после вчерашнего задушевного разговора не могла меня не встревожить.

После завтрака я ушёл, чтобы исполнить своё намерение. Я побывал у преподобного, который держался молодцом и всячески бодрился. Но когда он угощал меня чаем, его руки заметно дрожали. Так что я пробыл у священника дольше, чем планировал.

Вернувшись домой, я не застал Холмса. Его пальто, шляпа и трость в прихожей тоже не наблюдались, равно как и записка для меня. Ну что же. Мой друг решил пройтись в одиночестве — его право. Только зачем же было устраивать весь этот спектакль за завтраком? Мог бы ведь и прямо сказать.

Я был обижен и намеревался продержаться в таком состоянии ещё хотя бы пару часов. К сожалению, я не мог сказать точно, когда Холмс покинул коттедж. Хозяйка обычно приходила позднее, и свидетелей его ухода не было. Так много лет мы вместе, а я выдерживаю его отсутствие не больше часа, если я не знаю точно, куда он отправился. И ведь сколько раз я давал себе клятву, что хоть как-то продемонстрирую другу, как меня тревожат эти отлучки! Стоило ему появиться в нашей гостиной и начать делиться подробностями, как я забывал о своих обидах и слушал его с видом верного пса, сидящего у ног хозяина и внимающего каждому его слову.

Насчёт пса — это я погорячился, конечно.

Пробыв в гостиной положенный час, я в сердцах ушёл на второй этаж, к себе в спальню, скинул пиджак и ботинки и улёгся лицом к стенке с самым разобиженным видом, натянув плед по самый нос.

Кажется, я задремал и проснулся, когда почувствовал, что Холмс потихоньку забирается ко мне на кровать.

— И где вы были? — пробурчал я, позволяя всё же обнять себя.

На узком поскрипывающем ложе иначе бы мы и не поместились.

— Просто прогуливался по окрестностям. Мне нужно было побыть одному.

— Это я уже понял.

— Простите… — шепнул Холмс.

Я тяжело вздохнул, но сменил гнев на милость.

— Из-за чего вы так нервничаете? Это вы хоть можете мне сказать?

— Я испугался. Вчера.

— Ну, Холмс… Всё хорошо, что хорошо кончается. Однако ваша обеспокоенность несколько припозднилась.

Он так внезапно затих, что теперь испугался я.

Развернувшись на кровати, я посмотрел на Холмса, на совершенно виноватое выражение его лица, и наконец-то понял, о чём он говорил.

— Вы за меня испугались? — улыбнулся я, погладив его по голове.