След Цербера

— Я схожу за вашей сорочкой, — сказал я, убирая стетоскоп в футляр.

— Не надо.

— Мой дорогой, — мягко упрекнул я, — не сейчас же думать о таких вещах?

— Я не хочу надевать сорочку, — возразил Холмс упрямо, расстёгивая пуговицы на гульфике. Он посмотрел на меня. — Я просто хочу обнять вас, Джон. Я соскучился.

Поцеловав его в висок, что означало капитуляцию, я начал раздеваться, думая, что проблема не в Холмсе вовсе, а во мне. Я тоже соскучился, но чувствовал себя, в отличие от моего любимого упрямца, прекрасно.

Впрочем, когда я обнял его под одеялом, то мои желания уступили место жалости и нежности к нему. Бедняга, он так похудел за прошедшие недели. Мы лежали посередине кровати, я тихонько поглаживал его кончиками пальцев по спине, ерошил ему волосы на затылке. Веки его тяжелели, он засыпал.

Я уже сам задрёмывал, когда он застонал во сне — и это стало финальным аккордом моих сегодняшних переживаний. Какие уж тут желания, господи боже, и какой тут покой. Я лежал тихо и смирно, боясь пошевелиться, хотя всё во мне изнывало от стремления обнять Холмса покрепче. Глядя на тёмное пятно ковра, я слушал, как тикают часы, и временами мне казалось, что звук их слишком громкий и может потревожить спящего. Даже не знаю, сколько времени я провёл вот так, под размеренное дыхание Холмса, но сон наконец сморил и меня.

— 4 —

Корнуолл

Мне следовало лучше знать Холмса. Конечно же, он ввязался в расследование убийств в семействе Тридженнисов. Я старался не оставлять его без присмотра и повсюду сопровождал, вот только после возвращения из дома священника ему удалось ненадолго сбежать, и он вернулся с керосиновой лампой, купленной в местной лавке.

— Это такая же лампа, что была в комнате Тридженниса, — сказал я.

Моё замечание вызвало у Холмса усмешку.

— Верно.

— Что вы задумали? — нахмурился я.

— Видите ли, я хочу проверить своё предположение. Пока что мои умозаключения не подкреплены фактами.

Холмс показал мне конверт.

— Здесь часть странного порошка, который я собрал с внутренней стороны абажура.

— Мы приехали сюда, чтобы поправить ваше здоровье, — напомнил я, — а не для того, чтобы вы отравились — и это в лучшем случае.

— Поэтому мы оставим дверь открытой, чтобы обеспечить приток свежего воздуха. А вы сядете у двери, чтобы не надышаться. Если мне станет плохо, вы меня спасёте.

— Холмс, я против этого безумного эксперимента. К чему?

— Я послал телеграмму человеку, которого подозреваю в убийстве Тридженниса. У меня есть предположения, почему он решился на это. Я даже могу описать ему поэтапно, что он делал в то утро, но это всего лишь умозаключения. Речь идёт об отравлении, и я не хочу рисковать и оперировать лишь голословными утверждениями.

Я только тяжело выдохнул.

— Надеюсь, мне хватит свежего воздуха, — сказал я, открывая дверь в сад и садясь в кресло. — Отодвиньте хотя бы своё чуть подальше от стола, Холмс.

— Это разумное предложение, — улыбнулся он.

Закончив свои жуткие приготовления, мой друг сел в кресло. Вскоре от лампы потянуло сладковатым запахом. Возможно, когда-нибудь я попытаюсь описать пережитый мною ужас, но самые изощрённые метафоры всё равно не смогут его выразить. Не говоря уже о том, что мне придётся выдумывать для себя новые галлюцинации — то, что я видел, носило слишком личный характер. Наш венский друг сказал бы, что этот яд высвобождал подсознательные страхи, но, конечно, его действие было направлено именно на нервную систему и на сердце. Галлюцинации были побочным эффектом.

То, что я сидел около двери, спасло нас обоих. Мне было страшно, но не настолько, чтобы я поверил в то, что видел, и мне удалось преодолеть наваждение. Правда, затем меня ждал вполне реальный ужас — Холмс был уже без сознания. Я с трудом вытащил его на свежий воздух, уложил на траву и сам упал рядом — ноги не держали. Потянувшись к моему другу, я ослабил узел его галстука и расстегнул воротник. Слава Создателю, он пришёл в себя очень быстро.

— Это было ужасно, — прошептал он и виновато посмотрел на меня. — Господи, когда вы перестанете потакать моим сумасшедшим затеям, Джон?

Он повернулся на бок и прислонился лбом к моему плечу.

— Наверное, никогда, — усмехнулся я, радуясь, что всё закончилось. Чувствуя такое облегчение, я не мог сейчас читать Холмсу нотации.

Он поднялся на ноги, зажал рот и нос платком, бросился в дом, вынес потушенную лампу и зашвырнул её за забор в кусты. Потом подошёл ко мне и сел рядом на траву.

— И всё же это был ценный опыт, — сказал он.

— О чём вы? — растерялся я.

— Меня хорошо встряхнуло. Должен признать, что я был идиотом, Уотсон. Я не знаю, что сейчас чувствуете вы, — он взял меня за руку, — но мне кажется, что даже краски окружающего мира я вижу ярче.

— Будем считать, что яду удалось то, чего не удалось мне, — усмехнулся я.

Да, это был с моей стороны сознательный укол — признаться, я чувствовал себя немного обиженным.