След Цербера

Ложа наша помещалась во втором ярусе, с левой стороны от сцены. Нельзя сказать, что зал был переполнен, кое-где виднелись пустые кресла. Вместе с нами в ложе сидела только пожилая пара в первом ряду. Холмс всегда говорил, что я любитель мелодий, и он совершенно прав. «Пасторальная» привела меня в благодушное состояние, хотя я не откажусь от мнения, что Бетховен слишком избыточен. Порой я поглядывал на Холмса — он был спокоен, иногда даже покачивал пальцами в такт музыке. Но не чувствовалась в нём обычная растворённость в звуках, он явно думал о чём-то постороннем. Даже грозовые пассажи Allegro не взволновали его. Впрочем, пятая часть нас обоих порадовала — такая чудесная, умиротворяющая музыка. Право же, Бетховена можно любить только фрагментарно.

Я сидел, улыбаясь в усы, и почувствовал, что Холмс на меня смотрит. Я протянул руку под прикрытием спинки кресла, сжал его ладонь и почувствовал ответное поглаживание большого пальца.

— Останемся или поедем домой? — спросил я в небольшом антракте.

— Зачем? — пожал он плечами. — Они вполне неплохо справляются, — добавил он, поймав мой встревоженный взгляд.

Мы помолчали, глядя на сцену внизу.

— О чём вы думали? — спросил Холмс.

— О поездке.

— Да, уже послезавтра. Вы правы, нужно отдохнуть от Лондона.

— Хотел спросить, что за письмо вы получили утром, да совсем забыл, — сказал я.

— От миссис Креймер.

Вот дьявол, как не вовремя. И кто меня за язык тянул?

— Она получила наследство и уехала из Стейнинга, — предвосхитил Холмс мой вопрос.

Я только молча покивал. Говорить об этой женщине мне не хотелось, хотя я сочувствовал ей от всего сердца.

Первая часть седьмой симфонии стала всего лишь фоном для моих невесёлых размышлений, и потому прозвучала она как-то фальшиво, неискренне. В паузе я посмотрел на Холмса. Он сидел с равнодушным выражением на лице. Первые же звуки второй части заставили меня вздрогнуть. Мне показалось, что за сердце мне зацепился стальной крюк и кто-то невидимый потянул его. Я совсем забыл об этой мелодии — тягучей, тоскливой.

— Уотсон, — послышался шёпот.

Я бросил взгляд на друга и еле удержался, чтобы не вскочить с места. Моё кресло было с краю, у прохода. Я помог Холмсу подняться, стараясь не привлекать чужого внимания, и вывел его в коридор. Между дверей в ложи я нашёл стул, усадил моего друга, ослабил ему галстук и расстегнул воротничок.

К нам спешил молоденький билетёр.

— Джентльмену плохо?

— Да. Принесите воды и пошлите кого-нибудь вызвать кэб.

— Может, поискать врача, сэр?

— Я сам врач. Поспешите.

Из-за ближайшей двери доносились тихие и тревожные призывы валторн. На лбу Холмса выступила испарина.

— Ужасная музыка, — пробормотал он. — Она меня душит.

Билетёр оказался умницей. Он не ограничился стаканом, а принёс ещё и маленький графин. Я смочил платок и освежил Холмсу лицо, потом напоил его.

— Кэб сейчас будет, сэр.

— Спасибо, — кивнул я парнишке.

Он поставил графин возле стула и резво побежал к лестнице.

— Скоро поедем домой, — успокаивал я Холмса, но мне самому хотелось выпить пару глотков — от переживаний пересохло в горле.

В зале звучало уже что-то другое и казалось абсолютной какофонией, бессмысленным набором нот. Пока в коридоре никого не было, Холмс держал меня за руку. Он явно испугался. Ему случалось получать раны, падать в обмороки от изнеможения, но такое с ним случилось в первый раз. Музыка душит. Нетрудно догадаться, откуда появилось такое ужасное ощущение. Я мягко высвободил руку и взялся за его запястье, с тревогой отмечая небольшую аритмию.

Парнишка-билетёр вернулся с известием, что кэб на месте. Я вручил ему наши номерки и отправил в гардероб — больше за тем, чтобы он не крутился под ногами и не видел слабости моего друга. Спускаясь по лестнице, Холмс держался за перила, и движения его были выверенными и осторожными.

Я не забыл вознаградить нашего помощника щедрыми чаевыми. Как только мы оказались в кэбе, мой бедный друг снял цилиндр и без сил привалился к моему плечу.

— Со стороны поглядеть, так я подвожу своего загулявшего приятеля, — неловко пошутил я, похлопав его по колену.

— Ваш приятель не загулял, а, боюсь, догулялся, — усмехнулся Холмс.

— Уже Парк-лейн, — сказал я. — Скоро мы будем дома.

Миссис Хадсон была встревожена нашим скорым возвращением — после концерта мы обычно отправлялись ужинать и появлялись на Бейкер-стрит поздно, когда она уже спала. Всё-таки наша хозяйка — святая и в высшей степени разумная женщина. Она сразу поняла, что Холмсу нездоровится, и только спросила, не нужна ли её помощь. Услышав отрицательный ответ, она тут же оставила нас в покое. Впрочем, я знал, что в случае необходимости могу к ней обратиться, и в ближайшие часы она спать не ляжет.

Пока мы поднимались по лестнице, я поддерживал Холмса, обнимая за талию; он не протестовал. На площадке перед гостиной он решительно мотнул головой и направился в мою, а точнее в нашу спальню. Там я помог ему раздеться — вначале до пояса — и долго внимательно выслушивал сердечные тоны. Наконец мои опасения немного рассеялись.