Моему агенту Рисии Мэйнхарт: красивой, умной, честной и уверенной в себе. Чего еще может пожелать писатель? Выражаю благодарность: Как всегда, моему мужу Гарри, который, несмотря на десять лет совместной жизни, все еще самый дорогой мне человек. Джинджер Бучанан, нашему редактору, которая поверила в нас с Анитой с самого начала. Кэрол Кохи, нашему английскому редактору, которая переправила нас с Анитой через океан. Марсии Вулси, которая первой прочла рассказ об Аните и сказала, что ей понравилось. (Марсия, пожалуйста свяжитесь с моим издателем, я буду очень рада с тобой поговорить). Ричарду А. Кнааку, доброму другу и уважаемому альтернативному историку. Наконец-то ты узнаешь, что было дальше. Дженни Ли Симнер, Марелле Сэндс и Роберту К. Шифу, которые всегда считали, что эта книга не имеет себе равных. Удачи тебе в Аризоне, Дженни. Нам будет тебя не хватать. Деборе Миллителло, за то, что она всегда поддерживала меня в трудную минуту. М.С. Самнеру, соседу и другу. Да здравствует альтернативные историки! Спасибо всем, кто посещал мои чтения на Виндиконе и Каприконе.
435 мин, 20 сек 7277
— Нужно помочь поднять простыни. После того как Блейк закончит осмотр, можно идти по домам. — Я думаю, последнюю фразу он добавил, потому что никто не вызвался помочь добровольно. Впрочем, Дольф не собирался ждать добровольцев. — Зебровски, Перри, Мерлиони, тащите сюда свои задницы.
Мешки под глазами Зебровски напоминали синяки.
— Привет, Блейк.
— Привет, Зебровски. Дерьмово выглядишь.
Он усмехнулся мне: — А ты по-прежнему свежа и прекрасна, как весеннее утро.
— Это точно, — согласилась я.
Детектив Перри сказал: — Мисс Блейк, как приятно видеть вас снова.
Я не удержалась от улыбки. Перри — единственный полицейский, который останется вежливым, даже стоя над окровавленными останками.
— Я тоже рада вас видеть, детектив Перри.
— Ну что, поехали? — сказал Мерлиони. — Долго вы будете ворковать? — Мерлиони был высоким, хотя не столь высоким, как Дольф. А кто был? Его короткие седые волосы торчали во все стороны. На нем была белая рубашка с закатанными рукавами и галстук с ослабленным узлом. Кобура на левом бедре казалась бугристым бумажником.
— Если ты так торопишься, Мерлиони, поднимай простыню, — сказал Дольф.
Мерлиони вздохнул: — Ну ладно, ладно. — Он опустился на корточки и взялся за край простыни. — Ты готова, девчушка? — Лучше быть девчушкой, чем даго (презрительное название итальянцев и португальцев!), — сказала я. Он улыбнулся. — Давай.
— Показываю один раз. — Мерлиони начал поднимать простыню, но она отлеплялась с трудом.
— Зебровски, помоги ему с этой хреновиной, — рявкнул Дольф.
Зебровски не спорил. Он, наверное, очень устал. Двое мужчин сдернули простыню одним дружным движением. В солнечном луче, проникающем сквозь нее, ковер стал еще краснее, чем был, — а возможно, мне просто так показалось. Кровь капала с концов простыни. Тяжелые, густые капли. Я еще ни разу не видела, чтобы простыня была так пропитана кровью. Утро открытий.
Я смотрела на ковер и ничего не понимала. Просто груда кусков, маленьких и побольше. Я опустилась на колени. Кровь, мгновенно пропитавшая мои джинсы, была холодной. Что ж, это лучше, чем теплая.
Самый крупный кусок, влажный и гладкий, был приблизительно пяти дюймов длиной. Приятный розовый цвет. Это была часть верхних внутренностей. Рядом лежал кусок поменьше. Я уставилась на него, но чем больше я смотрела, тем меньше он мне что-нибудь напоминал. Это мог быть кусок мяса любого животного. Дьявол, эти внутренности не обязательно должны были быть человеческими. Но они ими были, иначе меня бы не вызвали.
Я потыкала пальцем в маленький кусок. На этот раз я не забыла перчатки. Молодец, Анита. Кусок был мокрым, тяжелым и плотным. Все равно непонятно, что это. Два ошметка плоти напоминали кусочки мяса, выпавшие из пасти кошки. Крошки со стола. Объедки. Боже.
Я встала.
— Дальше. — Мой голос даже не дрогнул. Поразительно.
Четверо мужчин, взяв простыню за углы, с трудом оторвали ее от кровати. Мерлиони выругался и отпустил свой угол.
— Черт побери!
Кровь стекала по его руке на белую рубашку.
— Что, испачкал рубашечку? — ехидно спросил Зебровски.
— Да, мать ее так! Как тут не испачкаться!
— Думаю, хозяйка дома не успела прибраться к твоему приходу, Мерлиони, — сказала я. Я посмотрела на кровать с останками хозяйки дома, но тут же снова повернулась к Мерлиони. — Или даго-полицейский слишком чувствительный? — Не больше, чем ты, девчушка.
Я нахмурилась и покачала головой: — Можем поспорить.
— Я готов сделать ставку, — сказал Зебровски.
Дольф не стал нас останавливать, не сказал, что здесь место преступления, а не тотализатор. Он понимал, что нам это нужно, чтобы не потерять рассудок. Я не могла смотреть на останки и при этом не шутить. Просто не могла. Иначе я сошла бы с ума. У полицейских самое дикое чувство юмора, потому что без этого они бы не выжили.
— Что ставишь? — спросил Мерлиони.
— Обед на двоих у Тони, — сказала я.
Зебровски присвистнул: — Круто, круто.
— Я могу себе это позволить. Ну что, по рукам?
Мерлиони кивнул.
— Мы с женой уже сто лет нигде не были. — Он протянул мне свою окровавленную руку. Я взяла ее. Холодная кровь потекла по перчаткам, и мне показалось, что рука стала мокрой. Но это был обман чувств. Я знала, что, когда я сниму перчатки, мои руки будут сухими и белыми от талька. Но все равно было неприятно.
— На чем проверим, кто круче? — спросил Мерлиони.
— Прямо на этом, — сказала я.
— Идет.
Я опять повернулась к кровати, но уже с новой решимостью. Я выиграю пари. Я не дам Мерлиони самоутвердиться за мой счет. Это поможет мне сосредоточиться еще на чем-то, кроме картины резни.
На кровати лежала левая половина грудной клетки. Обнаженная грудь смотрела в потолок. Хозяйка дома? Все было ярко-алым, как будто на кровать вылили ведро красной краски. Было трудно выделить отдельные части. Вот левая рука, маленькая, женская.
Я взяла ее за пальцы. Они были мягкие, никаких признаков трупного окоченения. На среднем — обручальное кольцо. Я согнула и разогнула пальцы мертвой руки.
— Трупное окоченение отсутствует. Что ты можешь сказать, Мерлиони?
Мешки под глазами Зебровски напоминали синяки.
— Привет, Блейк.
— Привет, Зебровски. Дерьмово выглядишь.
Он усмехнулся мне: — А ты по-прежнему свежа и прекрасна, как весеннее утро.
— Это точно, — согласилась я.
Детектив Перри сказал: — Мисс Блейк, как приятно видеть вас снова.
Я не удержалась от улыбки. Перри — единственный полицейский, который останется вежливым, даже стоя над окровавленными останками.
— Я тоже рада вас видеть, детектив Перри.
— Ну что, поехали? — сказал Мерлиони. — Долго вы будете ворковать? — Мерлиони был высоким, хотя не столь высоким, как Дольф. А кто был? Его короткие седые волосы торчали во все стороны. На нем была белая рубашка с закатанными рукавами и галстук с ослабленным узлом. Кобура на левом бедре казалась бугристым бумажником.
— Если ты так торопишься, Мерлиони, поднимай простыню, — сказал Дольф.
Мерлиони вздохнул: — Ну ладно, ладно. — Он опустился на корточки и взялся за край простыни. — Ты готова, девчушка? — Лучше быть девчушкой, чем даго (презрительное название итальянцев и португальцев!), — сказала я. Он улыбнулся. — Давай.
— Показываю один раз. — Мерлиони начал поднимать простыню, но она отлеплялась с трудом.
— Зебровски, помоги ему с этой хреновиной, — рявкнул Дольф.
Зебровски не спорил. Он, наверное, очень устал. Двое мужчин сдернули простыню одним дружным движением. В солнечном луче, проникающем сквозь нее, ковер стал еще краснее, чем был, — а возможно, мне просто так показалось. Кровь капала с концов простыни. Тяжелые, густые капли. Я еще ни разу не видела, чтобы простыня была так пропитана кровью. Утро открытий.
Я смотрела на ковер и ничего не понимала. Просто груда кусков, маленьких и побольше. Я опустилась на колени. Кровь, мгновенно пропитавшая мои джинсы, была холодной. Что ж, это лучше, чем теплая.
Самый крупный кусок, влажный и гладкий, был приблизительно пяти дюймов длиной. Приятный розовый цвет. Это была часть верхних внутренностей. Рядом лежал кусок поменьше. Я уставилась на него, но чем больше я смотрела, тем меньше он мне что-нибудь напоминал. Это мог быть кусок мяса любого животного. Дьявол, эти внутренности не обязательно должны были быть человеческими. Но они ими были, иначе меня бы не вызвали.
Я потыкала пальцем в маленький кусок. На этот раз я не забыла перчатки. Молодец, Анита. Кусок был мокрым, тяжелым и плотным. Все равно непонятно, что это. Два ошметка плоти напоминали кусочки мяса, выпавшие из пасти кошки. Крошки со стола. Объедки. Боже.
Я встала.
— Дальше. — Мой голос даже не дрогнул. Поразительно.
Четверо мужчин, взяв простыню за углы, с трудом оторвали ее от кровати. Мерлиони выругался и отпустил свой угол.
— Черт побери!
Кровь стекала по его руке на белую рубашку.
— Что, испачкал рубашечку? — ехидно спросил Зебровски.
— Да, мать ее так! Как тут не испачкаться!
— Думаю, хозяйка дома не успела прибраться к твоему приходу, Мерлиони, — сказала я. Я посмотрела на кровать с останками хозяйки дома, но тут же снова повернулась к Мерлиони. — Или даго-полицейский слишком чувствительный? — Не больше, чем ты, девчушка.
Я нахмурилась и покачала головой: — Можем поспорить.
— Я готов сделать ставку, — сказал Зебровски.
Дольф не стал нас останавливать, не сказал, что здесь место преступления, а не тотализатор. Он понимал, что нам это нужно, чтобы не потерять рассудок. Я не могла смотреть на останки и при этом не шутить. Просто не могла. Иначе я сошла бы с ума. У полицейских самое дикое чувство юмора, потому что без этого они бы не выжили.
— Что ставишь? — спросил Мерлиони.
— Обед на двоих у Тони, — сказала я.
Зебровски присвистнул: — Круто, круто.
— Я могу себе это позволить. Ну что, по рукам?
Мерлиони кивнул.
— Мы с женой уже сто лет нигде не были. — Он протянул мне свою окровавленную руку. Я взяла ее. Холодная кровь потекла по перчаткам, и мне показалось, что рука стала мокрой. Но это был обман чувств. Я знала, что, когда я сниму перчатки, мои руки будут сухими и белыми от талька. Но все равно было неприятно.
— На чем проверим, кто круче? — спросил Мерлиони.
— Прямо на этом, — сказала я.
— Идет.
Я опять повернулась к кровати, но уже с новой решимостью. Я выиграю пари. Я не дам Мерлиони самоутвердиться за мой счет. Это поможет мне сосредоточиться еще на чем-то, кроме картины резни.
На кровати лежала левая половина грудной клетки. Обнаженная грудь смотрела в потолок. Хозяйка дома? Все было ярко-алым, как будто на кровать вылили ведро красной краски. Было трудно выделить отдельные части. Вот левая рука, маленькая, женская.
Я взяла ее за пальцы. Они были мягкие, никаких признаков трупного окоченения. На среднем — обручальное кольцо. Я согнула и разогнула пальцы мертвой руки.
— Трупное окоченение отсутствует. Что ты можешь сказать, Мерлиони?
Страница 85 из 115
