Смеющийся труп

Он покосился на руку. Он не мог позволить мне превзойти его, поэтому он тоже взял кисть и поворочал ее туда-сюда.

— Вероятно, оно уже прошло. Как известно, первое окоченение долго не длится.

— Ты действительно считаешь, что прошло около двух дней? — Я покачала головой. — Кровь слишком свежая. Окоченение еще не наступило. Преступление было совершено не больше восьми часов назад.

Мерлиони кивнул.

— Неплохо, Блейк. Но что ты скажешь об этом? — Он ткнул пальцем в остатки грудной клетки, и грудь колыхнулась.

Я сглотнула. Я выиграю это пари.

— Не знаю. Давай посмотрим. Помоги мне ее перевернуть. — При этом я смотрела ему в лицо. Не побледнел ли он слегка? Похоже на то.

— Конечно.

Остальные стояли в стороне и наблюдали за представлением. Пусть. Гораздо извращеннее было думать об этом как о работе.

Мерлиони и я перевернули грудную клетку набок. Я постаралась, чтобы ему достались мясистые части, так что в итоге получилось, что он лапает мертвое тело. Остается ли грудь грудью? Имеет ли значение, что она холодная и окровавленная? Мерлиони слегка позеленел. Вероятно, имеет.

Под ребрами тоже отсутствовали внутренние органы, как и в грудной клетке мистера Рейнольдса. Пусто и скользко от крови. Мы опустили грудную клетку назад на кровать. Из матраса брызнула кровь, и белой рубашке Мерлиони досталось больше, чем моей синей. Очко в мою пользу.

Мерлиони поморщился и стал стряхивать с себя брызги, но только размазал их еще хуже. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Как ты, Мерлиони? — спросила я.

— Я не хочу продолжать, если это тебя расстраивает.

Он впился в меня взглядом, потом улыбнулся. Чрезвычайно неприятная улыбка.

— Ты еще не видела всего, девчушка. А я видел.

— Но все ли ты трогал?

По его лицу скатилась капелька пота.

— Тебе не захочется трогать все.

Я пожала плечами.

— Посмотрим. — На кровати лежала еще нога, судя по волосам и оставшейся теннисной туфле, принадлежавшая мужчине. Круглый влажный шар сустава блестел на фоне кровавого мяса. Зомби просто оторвал ногу, даже не сломав кость.

— Боль, наверное, была адская, — заметила я.

— Ты думаешь, он был жив, когда ему отрывали ногу?

Я кивнула: — Да.

Правда, я не была на сто процентов в этом уверена: слишком много крови. Зато Мерлиони побледнел еще немного.

Остальные части представляли собой окровавленные внутренности, кусочки мяса и обломки кости. Мерлиони взял горсть кишок.

— Лови.

— Господи, Мерлиони, это не смешно. — Мой желудок болезненно сжался.

— Зато смешно смотреть на твое лицо, — сказал он.

Я смерила его взглядом и сказала: — Кидай или положи обратно, Мерлиони, только не дразни.

Он изумленно моргнул, потом кивнул и бросил мне клубок внутренностей. Бросок был неудачным, но я умудрилась поймать. Кишки были мокрые, тяжелые, склизкие — одним словом, отвратительные. Примерно как сырой говяжий ливер, только еще хуже.

Дольф сердито крякнул.

— Не могла бы ты в процессе ваших мерзких игр сообщать мне что-то полезное?

Я бросила кишки на кровать.

— Запросто. Зомби вошел через раздвижную стеклянную дверь, как и в прошлый раз. Он загнал мужчину или женщину в комнату, где был второй из них, и убил обоих. — Я замолчала. Я просто застыла на месте.

Мерлиони держал в руках детское одеяльце. Каким-то чудом один угол его остался чистым. Одеяло было обшито розовым атласом с крошечными воздушными шариками и клоунами. С противоположного конца тяжело капала кровь.

Я уставилась на крошечные воздушные шарики и клоунов, кружащихся в каком-то бессмысленном хороводе.

— Подонок, — прошептала я.

— Это ты мне? — спросил Мерлиони.

Я покачала головой. Я не хотела касаться одеяла, но все же протянула за ним руку. Мерлиони позаботился о том, чтобы окровавленный край хлопнул меня по голой части руки.

— Подонок-даго, — сказала я.

— Это ты мне, сука?

Я кивнула и попробовала улыбнуться, но у меня это плохо вышло. Нам приходилось притворяться, что это нормально. Что это можно стерпеть. Мы вели себя непристойно. И если бы меня не держало пари, я бы с криком выбежала из комнаты.

Я посмотрела на одеяло.

— Какого возраста? — Судя по семейным фотографиям, три-четыре месяца.

Наконец мы добрались до того, что было с другой стороны от кровати. Там тоже лежала простыня, такая же кровавая, и под ней тоже не могло быть целого тела. Я готова была отказаться от пари. Если мне разрешат не смотреть, я их всех свожу к Тони. Только не заставляйте меня поднимать эту последнюю простыню. Пожалуйста. Пожалуйста.

Но я должна была ее поднять, и дело было не в пари. Я должна была увидеть все, что можно увидеть. А потом с чистой совестью выиграть пари или убежать и проиграть.

Я отдала одеяло назад Мерлиони. Он взял его и положил на кровать, стараясь, чтобы чистый угол остался чистым.

Я опустилась на колени с одной стороны простыни, Мерлиони — с другой. Наши глаза встретились. Теперь это был поединок до страшной победы. Мы подняли простыню.