За окнами — зима. Вечер, а уже так темно, будто ночь наступила. Впрочем, так как небо завесили тучи, а дело происходило в городе, то и ночь, и вечер — всё одно, полной тьмы не было. От отражённых городских огней небо казалось тёмно-оранжевым…
117 мин, 30 сек 8131
Он так ожидал, что почувствует сильнейшую боль, что… действительно её почувствовал. Но всё же это была придуманная им самим боль, на самом же деле иглы эти оставили невредимым и глаза его, и нос, и сердце, и лапы.
Но сразу несколько игл затесались между когтями на его передних лапах, и он почувствовал, что не только может, но и обязан двигать ими с необычнейшим проворством и ткать то, что от него требовалось.
Вот повёл он этими когтями, и одновременно нырнул в глубины своего сознания — увидел изнутри сердце, которое казалась огромной тёмной пещерой. Там, в этой пещере, копошились и взывали о помощи тысячи котят, которые были когда-то детьми.
Хотел Витя-кот им помочь, и тут же испытал болезненный удар — будто электрическим током его шарахнуло, а тут ещё и острые, стремительные зубья какого-то неведомого, наказывающего инструмента заскреблись по его черепу.
И вот в эту бывшую его сердцем пещеру хлынули потоки тёмной жидкости. Из-за сумеречного освещения Витя-кот не мог хорошо разглядеть этой жидкость…
Он обязан был работать — пронизывающие тело иглы вынуждали его к этому. И он ещё быстрее задвигал своими когтями, и затрепетали, наполняя жужжаньем воздух, зажатые в них иглы. А из игл выплёскивались нити, сцеплялись, образуя то полотно, на котором трепетал живой образ того, что видел в своём сердце Витя-кот.
И он одновременно прибывал и в этом полотне, и в сердце своём. Он плыл на плоту, испуганно мяукал, а вокруг него, в клокочущей, засасывающей массе бились, пытаясь выплыть, обречённые котята…
Вот полыхнула похожая на дугу огромной лампы молния, и в её сиянии увидел Витя-кот контуры ведьмы Грржзргцгрчры, которая хоть и не присутствовала в этой пещере, но чувствовала происходящее, и была весьма этим довольна.
Это кошмарное, тёмное виденье было частью праздничного сна, которые ткали для неё помимо Вити-кота ещё многие котята. Ткали, отравляя угодными ведьме кошмарами, свои чистые души…
Кровавая жидкость поднималась всё выше и выше, и вот Витя-кот почувствовал, что он тонет в этой тёмной массе, и закричал в отчаянии, невольно порождая всё новые и новые образы ужаса и разрушения…
Довольная, громовым хохотом разразилась призрачная ведьма, а затем, отвлечённая одним из тех тёмных дел, которых всегда у неё было в избытке, отвернулась от Вити-кота. В её разумении он хоть и оказал вначале некоторое сопротивление, но был в конечном итоге обречён точно так же, как и все остальные её рабы…
А Витя-кот, как только почувствовал, что за ним уже не следят так пристально, направил безмолвную, но пронзительную по накалу чувств мольбу к Ленке:
«Слышишь ли ты меня?! Помоги мне! Где же ты сейчас?! Где?!».
Ленка падала по облачному колодцу, всё вниз да вниз.
Скорость её падения была меньше, чем у человека без крыльев, но всё же и при такой скорости, если бы она ударилась об землю, то набила бы себе немало шишек…
Но ни падение, ни ведьма больше не страшили Ленку, ведь в своих ладонях она держала настоящее чудо. То был бутон, из-под лепестков которого исходило живое, златистое сияние.
И вот услышала она пронзительный, молящий голос Вити, который волнами прошёлся сквозь всё её тело, и сжался в её сердце.
Он звал на помощь. Ему было очень плохо.
Прикрыла глаза Ленка, и преподнесла бутон к самым своим векам. Шептала она:
— Я помогу тебе. Не волнуйся. Всё будет хорошо…
Этот золотистый, весенний свет наполнял её душу спокойствием, и казалось Ленке, что плывёт она на чудесном корабле назад во времени, в страну своих светлейших детских снов…
Вот очутилась она на вершине горы, единожды виденной прежде. Той горы не найти ни на одной карте планеты Земля, но где-то в бесконечном мироздании для неё непременно нашлось место.
Пологие склоны вытягивались вниз и во все стороны на многие километры, и всё это, наполненное чистейшим, прохладным воздухом пространством озарено было с безоблачного, высокого неба нежным солнцем. На склонах горы сияли праздничными нарядами осени леса, и такое там было множество дивных, гармоничных образов, что можно их было созерцать годы и столетия и всё время находить что-то новое, вдохновляющее. Там, среди лесов этих, возносились величественные замки; там блистали живительные родниковые ручейки, там каждая рощица хранила свою волшебную сказку. Одно созерцание этого пейзажа делала каждую душу счастливейшей от сознания прекрасности самой жизни.
К этому сияющему просторы протянула Ленка руки и, улыбаясь, воскликнула:
— Витя, милый, почувствуй всё это!
Витя-кот захлёбывался в той тёмной массе, которая заполоняла бывшую в его сердце залу. Со всех сторон к нему тянулись когти, которые царапали его, тянули вниз.
Он кричал, и стремительно дёргал лапами, не сознавая, что при этом виртуозно и с головокружительной скоростью ткёт живое полотно для праздничного сна ведьмы.
Из последних сил взывал он: «Лена, где же ты? Слышишь меня?! Я захлёбываюсь… Так темно! Помоги! Приди ко мне, Лена!»… И вдруг с неожиданной для него нежностью прошептал это слово: «милая».
Но сразу несколько игл затесались между когтями на его передних лапах, и он почувствовал, что не только может, но и обязан двигать ими с необычнейшим проворством и ткать то, что от него требовалось.
Вот повёл он этими когтями, и одновременно нырнул в глубины своего сознания — увидел изнутри сердце, которое казалась огромной тёмной пещерой. Там, в этой пещере, копошились и взывали о помощи тысячи котят, которые были когда-то детьми.
Хотел Витя-кот им помочь, и тут же испытал болезненный удар — будто электрическим током его шарахнуло, а тут ещё и острые, стремительные зубья какого-то неведомого, наказывающего инструмента заскреблись по его черепу.
И вот в эту бывшую его сердцем пещеру хлынули потоки тёмной жидкости. Из-за сумеречного освещения Витя-кот не мог хорошо разглядеть этой жидкость…
Он обязан был работать — пронизывающие тело иглы вынуждали его к этому. И он ещё быстрее задвигал своими когтями, и затрепетали, наполняя жужжаньем воздух, зажатые в них иглы. А из игл выплёскивались нити, сцеплялись, образуя то полотно, на котором трепетал живой образ того, что видел в своём сердце Витя-кот.
И он одновременно прибывал и в этом полотне, и в сердце своём. Он плыл на плоту, испуганно мяукал, а вокруг него, в клокочущей, засасывающей массе бились, пытаясь выплыть, обречённые котята…
Вот полыхнула похожая на дугу огромной лампы молния, и в её сиянии увидел Витя-кот контуры ведьмы Грржзргцгрчры, которая хоть и не присутствовала в этой пещере, но чувствовала происходящее, и была весьма этим довольна.
Это кошмарное, тёмное виденье было частью праздничного сна, которые ткали для неё помимо Вити-кота ещё многие котята. Ткали, отравляя угодными ведьме кошмарами, свои чистые души…
Кровавая жидкость поднималась всё выше и выше, и вот Витя-кот почувствовал, что он тонет в этой тёмной массе, и закричал в отчаянии, невольно порождая всё новые и новые образы ужаса и разрушения…
Довольная, громовым хохотом разразилась призрачная ведьма, а затем, отвлечённая одним из тех тёмных дел, которых всегда у неё было в избытке, отвернулась от Вити-кота. В её разумении он хоть и оказал вначале некоторое сопротивление, но был в конечном итоге обречён точно так же, как и все остальные её рабы…
А Витя-кот, как только почувствовал, что за ним уже не следят так пристально, направил безмолвную, но пронзительную по накалу чувств мольбу к Ленке:
«Слышишь ли ты меня?! Помоги мне! Где же ты сейчас?! Где?!».
Ленка падала по облачному колодцу, всё вниз да вниз.
Скорость её падения была меньше, чем у человека без крыльев, но всё же и при такой скорости, если бы она ударилась об землю, то набила бы себе немало шишек…
Но ни падение, ни ведьма больше не страшили Ленку, ведь в своих ладонях она держала настоящее чудо. То был бутон, из-под лепестков которого исходило живое, златистое сияние.
И вот услышала она пронзительный, молящий голос Вити, который волнами прошёлся сквозь всё её тело, и сжался в её сердце.
Он звал на помощь. Ему было очень плохо.
Прикрыла глаза Ленка, и преподнесла бутон к самым своим векам. Шептала она:
— Я помогу тебе. Не волнуйся. Всё будет хорошо…
Этот золотистый, весенний свет наполнял её душу спокойствием, и казалось Ленке, что плывёт она на чудесном корабле назад во времени, в страну своих светлейших детских снов…
Вот очутилась она на вершине горы, единожды виденной прежде. Той горы не найти ни на одной карте планеты Земля, но где-то в бесконечном мироздании для неё непременно нашлось место.
Пологие склоны вытягивались вниз и во все стороны на многие километры, и всё это, наполненное чистейшим, прохладным воздухом пространством озарено было с безоблачного, высокого неба нежным солнцем. На склонах горы сияли праздничными нарядами осени леса, и такое там было множество дивных, гармоничных образов, что можно их было созерцать годы и столетия и всё время находить что-то новое, вдохновляющее. Там, среди лесов этих, возносились величественные замки; там блистали живительные родниковые ручейки, там каждая рощица хранила свою волшебную сказку. Одно созерцание этого пейзажа делала каждую душу счастливейшей от сознания прекрасности самой жизни.
К этому сияющему просторы протянула Ленка руки и, улыбаясь, воскликнула:
— Витя, милый, почувствуй всё это!
Витя-кот захлёбывался в той тёмной массе, которая заполоняла бывшую в его сердце залу. Со всех сторон к нему тянулись когти, которые царапали его, тянули вниз.
Он кричал, и стремительно дёргал лапами, не сознавая, что при этом виртуозно и с головокружительной скоростью ткёт живое полотно для праздничного сна ведьмы.
Из последних сил взывал он: «Лена, где же ты? Слышишь меня?! Я захлёбываюсь… Так темно! Помоги! Приди ко мне, Лена!»… И вдруг с неожиданной для него нежностью прошептал это слово: «милая».
Страница 24 из 32
