Посвящается 1-ой Синявинской операции…
2 мин, 13 сек 10467
Посвящается 1-ой Синявинской операции…
Дверь времянки надсадно скрипнула ржавыми петлями. Клок болотного тумана радостно метнулся в ноги вышедшему. Человек привычно одернул старое «камуфло», и морок обиженно прополз мимо его сапог — не пробраться.
Стройка закончилась еще вчера, сегодня предстояло ехать домой. Человек в сотый, наверное, раз оглядел участок, чтобы снова отметить — этому строительному сезону конец. Работать или подводить итоги уже не хотелось. Тянуло просто прогуляться по лесу, примыкавшему к стройке.
Захватившие старую дорогу травы сухо сверчат о кирзачи. Вдали яростно стрекочет испуганная сойка. Порывы ветра, словно подзатыльники великана, сбивают с сосен черные шишки. Комаров почти нет — сентябрь. Справа — длинная канава. Уже и не понять, что это — старый окоп или следы прошлогодних гробокопателей. Через пять шагов — сосна. Высоко, метрах в семи от земли, на коре огромные шрамы, будто медведь когда-то ударил лапой. Уж сколько лет прошло — подняло дерево к небу свои раны. А еще через три шага — воронка. Заросла уже подлеском, превратилась в лесной бочажок.
Много следов оставила здесь война. Иные укрылись в земле, ржой рассыпались, заросли мхами. А эти — до сих пор на глазах, как прадедовы шрамы.
Взрыв плеснул в лица глиной и прелой хвоей. За ручьем треск автоматов делил воздух с отрывистой речью винтовок. Там выкуривал фрицев взвод Нестерова. Сюда же долетали лишь случайные пули. И совсем не случайные мины. Оставалось только падать на дно окопа, заслышав в небе шипение.
— Глянь! Снова ангел!
Испуганно-восторженный шепот Володьки свернул в сознании привычную картину боя.
— Да какие, к чертям, ангелы! Задрал уже!
— Нет, Петька, ты сам глянь!
Солдат высунул голову из окопа и остолбенел. Володька не врал. Назвать человеком полупрозрачного пришельца было сложно. Нет, у него не было ни крыльев, ни нимба, в которые тыкали жирные пальцы попов в храмах. Но кем, кроме ангела, мог быть этот парень, что шел прямо под огнем противника? Штаны защитного цвета заправлены в кирзовые сапоги, на плечах — рваный маск-халат «амеба», усталое щетинистое лицо — такое же, как у всех, лежавших в окопе. Всем обликом он — свой, солдатский. А потому — особенно родной.
Ангел же словно предугадывал удар. Он провел взглядом по молодой сосне, и в ту же секунду ее кора брызнула под осколками мины. Сделав три шага — задержался, глядя на холмик, и следующий снаряд поднял оттуда фонтан земли.
На секунду Петька задумался — не перекреститься ли? Но тут же оставил эту мысль с негодованием: поповскому ангелу, быть может, и приятны все эти нелепые жесты и поклоны, но солдатскому ангелу, что не кланялся вражеским пулям — вряд ли.
А пришелец вдруг повернул голову, и его зеленые глаза посмотрели прямо в лицо Петьки. И солдат мог бы поклясться чем угодно — ангел его видел. Видел, и грустно-ободряюще усмехнулся…
Человек печально улыбнулся, и, отведя взгляд, пошел обратно на участок. За его спиной осталась лежать пробитая осколком каска…
Дверь времянки надсадно скрипнула ржавыми петлями. Клок болотного тумана радостно метнулся в ноги вышедшему. Человек привычно одернул старое «камуфло», и морок обиженно прополз мимо его сапог — не пробраться.
Стройка закончилась еще вчера, сегодня предстояло ехать домой. Человек в сотый, наверное, раз оглядел участок, чтобы снова отметить — этому строительному сезону конец. Работать или подводить итоги уже не хотелось. Тянуло просто прогуляться по лесу, примыкавшему к стройке.
Захватившие старую дорогу травы сухо сверчат о кирзачи. Вдали яростно стрекочет испуганная сойка. Порывы ветра, словно подзатыльники великана, сбивают с сосен черные шишки. Комаров почти нет — сентябрь. Справа — длинная канава. Уже и не понять, что это — старый окоп или следы прошлогодних гробокопателей. Через пять шагов — сосна. Высоко, метрах в семи от земли, на коре огромные шрамы, будто медведь когда-то ударил лапой. Уж сколько лет прошло — подняло дерево к небу свои раны. А еще через три шага — воронка. Заросла уже подлеском, превратилась в лесной бочажок.
Много следов оставила здесь война. Иные укрылись в земле, ржой рассыпались, заросли мхами. А эти — до сих пор на глазах, как прадедовы шрамы.
Взрыв плеснул в лица глиной и прелой хвоей. За ручьем треск автоматов делил воздух с отрывистой речью винтовок. Там выкуривал фрицев взвод Нестерова. Сюда же долетали лишь случайные пули. И совсем не случайные мины. Оставалось только падать на дно окопа, заслышав в небе шипение.
— Глянь! Снова ангел!
Испуганно-восторженный шепот Володьки свернул в сознании привычную картину боя.
— Да какие, к чертям, ангелы! Задрал уже!
— Нет, Петька, ты сам глянь!
Солдат высунул голову из окопа и остолбенел. Володька не врал. Назвать человеком полупрозрачного пришельца было сложно. Нет, у него не было ни крыльев, ни нимба, в которые тыкали жирные пальцы попов в храмах. Но кем, кроме ангела, мог быть этот парень, что шел прямо под огнем противника? Штаны защитного цвета заправлены в кирзовые сапоги, на плечах — рваный маск-халат «амеба», усталое щетинистое лицо — такое же, как у всех, лежавших в окопе. Всем обликом он — свой, солдатский. А потому — особенно родной.
Ангел же словно предугадывал удар. Он провел взглядом по молодой сосне, и в ту же секунду ее кора брызнула под осколками мины. Сделав три шага — задержался, глядя на холмик, и следующий снаряд поднял оттуда фонтан земли.
На секунду Петька задумался — не перекреститься ли? Но тут же оставил эту мысль с негодованием: поповскому ангелу, быть может, и приятны все эти нелепые жесты и поклоны, но солдатскому ангелу, что не кланялся вражеским пулям — вряд ли.
А пришелец вдруг повернул голову, и его зеленые глаза посмотрели прямо в лицо Петьки. И солдат мог бы поклясться чем угодно — ангел его видел. Видел, и грустно-ободряюще усмехнулся…
Человек печально улыбнулся, и, отведя взгляд, пошел обратно на участок. За его спиной осталась лежать пробитая осколком каска…
