Фандом: Гарри Поттер. Гарри приезжает в поместье Минервы и ее супруга расследовать странный случай в заповеднике морских животных. Однако нелепое происшествие и ряд таинственных преступлений оказываются тесно связаны между собой и грозят обернуться подлинной катастрофой для всего магического сообщества. Первобытная магия, которую преступники пытаются обратить себе на службу, загадочные убийства, диверсии оборотней — поможет ли все это забыть Гарри о неурядицах в личной жизни?
236 мин, 1 сек 23294
Слева, из-за выступавшего клином нечастого леса, послышался смех; ветер подхватил его, будто перо, и унес в океан.
Молча, без прежнего азарта, пошли они на звук, и странная картина представилась их взгляду, когда деревья остались позади. Все те же море и небо служили декорацией нелепой и пугающей сцене: пропавший матрос невесть как очутился на этом обрыве, он пятился, закрывая лицо руками, а перед ним плясало и хохотало то существо, что они приняли за девушку. Оно вертелось волчком в веселом исступленье, и вскрикивало, и хлопало в ладоши, белая одежда трепетала, как парус, взлетали и падали пряди волос, конечности изгибались под странными, невозможными для человека углами. Оно не приближалось к матросу, но даже издалека было видно, какой ужас внушает ему эта пляска без музыки, под аккомпанемент волн, ударяющих о скалы так, что вздрагивала земля под ногами.
— Николас! — крикнул капитан, разрушая жуткое очарование минуты.
Матрос дернулся, как от удара, и стал пятиться быстрее. Шеклболт увидел, что с каждым шагом тот приближался к подлинной и грозной опасности: до края обрыва оставалось не более трех шагов.
— Молчите, не пугайте его, — он схватил капитана за рукав.
Однако было поздно: тонкий волос, на котором держался потрясенный рассудок матроса, лопнул, и он бросился бежать от существа, заходящегося в нечестивом веселье. Прижав ладони к глазам, ослепленный, он на миг задержался над обрывом, и, прежде чем потрясенные зрители успели подумать: «Не надо!», опрокинулся в пустоту; отчаянный вопль потонул в грохоте прибоя, и в тот же миг исчез жуткий призрак.
Громадный вал ударил в берег белыми рогами, клочья пены взлетели к холодному солнцу, и наступила тишина.… повернулся и ушел.
И ведь знаешь — это игра, демонстрация протеста (тряхнул белыми волосами, надменно задрал подбородок — «плебей», «полукровка»), и он вернется, — точнее, позволит вернуться тебе, — но все равно больно. Больно все равно, потому что к некоторым вещам привыкнуть невозможно. Потому что, если надрезать кожу ножом, а потом заживить заклинанием, и снова надрезать — тело ведь не привыкнет, будет посылать в мозг отчаянные сигналы: «Help! Alarm! Хулиганы зрения лишают!» Так и тут: отрезают по живому, потом — короткая передышка, чтоб поджило («Тебе больно? Дай, поцелую»), и снова — тот же надменный взгляд, и тот же разворот на каблуках, и то же хлопанье двери. Всегда громко — чтобы весь мир слышал, как он тобой недоволен.
Это называется «моральный садизм», сказала бы разумница Гермиона, поделись ты с ней своим печальным опытом интимной жизни. Нет, только этого еще не хватало: разумницы Гермионы, состоящей в счастливом браке, и ее понимающего взгляда. Они всегда вместе — она и ее понимающий взгляд. Это сочувствие, смешанное с изрядной долей неосознанно-самодовольного превосходства («Что же нам с тобой делать, Гарри?») — тоже стальная штучка из набора «Маленькие радости маркиза де Сада». Как же люди любят втыкать иголки и булавки в ближнего своего. Иногда кажется, что весь мир — это мешок, набитый иголками и булавками.
Люциус однажды попробовал на нем такую забаву: оттянул ему кожу на плече, извлек будто из воздуха длинную толстую иглу, ловко, словно престидижитатор, раз — и проткнул. Взвизгнув от неожиданности, Гарри развернулся и врезал Люциусу так, что тот слетел с кровати. Никогда не видел у человека совершенно круглых глаз. Гарри тогда не выдержал — расхохотался. После этого они не разговаривали… восемь дней, шесть часов и сорок три минуты. Это точно — случайно поглядел на часы, когда Люциус, шипя, как разъяренная гадюка, вылетел из спальни. Посмотрел не для того, чтобы время узнать, а просто надо же было куда-то смотреть.
Гарри потом долго чувствовал себя виноватым. Да, вот так: виноват был Люциус, а виноватым себя чувствовал Гарри. Почему? А потому что реальность рядом с Люциусом выворачивается наизнанку подобно перчатке, и кажется: все, что он делает — правильно и уместно.
На обвинение «У тебя нет принципов» с усмешкой отвечает:«У меня есть принципы. Просто они несколько отличаются от общепринятых». Лечит тебя иглоукалыванием от излишнего оптимизма и прочей joy de vivre … 1, и очень недоволен, когда ты отказываешься играть роль подушечки для булавок.
Есть в нем эта червоточинка, сладкая тьма, которую Гарри не допускал выйти наружу, не допускал к себе, но втайне — признайся себе — да, наслаждался сознанием того, что она есть, играл мыслью о ней, как ребенок — спичками, и при том ненавидел ее страстно. Он всегда знал о ее приближении: Люциус становился нервным, терял свое ледяное высокомерие, метался, злился, зрачки его расширялись от Жажды. Потом он исчезал, иногда надолго. Возвращался умиротворенный, ласковый, словно леопард, нажравшийся сырого мяса. При мысли об этом «мясе» Гарри начинало тошнить. Вместо того чтобы пользоваться редкими хорошими минутами Люциуса, он сам искал ссоры, сатанея от ревности и от стыда за свою ревность; от жалости к несчастным, принужденным удовлетворять Жажду его возлюбленного, и ненависти к ним.
Молча, без прежнего азарта, пошли они на звук, и странная картина представилась их взгляду, когда деревья остались позади. Все те же море и небо служили декорацией нелепой и пугающей сцене: пропавший матрос невесть как очутился на этом обрыве, он пятился, закрывая лицо руками, а перед ним плясало и хохотало то существо, что они приняли за девушку. Оно вертелось волчком в веселом исступленье, и вскрикивало, и хлопало в ладоши, белая одежда трепетала, как парус, взлетали и падали пряди волос, конечности изгибались под странными, невозможными для человека углами. Оно не приближалось к матросу, но даже издалека было видно, какой ужас внушает ему эта пляска без музыки, под аккомпанемент волн, ударяющих о скалы так, что вздрагивала земля под ногами.
— Николас! — крикнул капитан, разрушая жуткое очарование минуты.
Матрос дернулся, как от удара, и стал пятиться быстрее. Шеклболт увидел, что с каждым шагом тот приближался к подлинной и грозной опасности: до края обрыва оставалось не более трех шагов.
— Молчите, не пугайте его, — он схватил капитана за рукав.
Однако было поздно: тонкий волос, на котором держался потрясенный рассудок матроса, лопнул, и он бросился бежать от существа, заходящегося в нечестивом веселье. Прижав ладони к глазам, ослепленный, он на миг задержался над обрывом, и, прежде чем потрясенные зрители успели подумать: «Не надо!», опрокинулся в пустоту; отчаянный вопль потонул в грохоте прибоя, и в тот же миг исчез жуткий призрак.
Громадный вал ударил в берег белыми рогами, клочья пены взлетели к холодному солнцу, и наступила тишина.… повернулся и ушел.
И ведь знаешь — это игра, демонстрация протеста (тряхнул белыми волосами, надменно задрал подбородок — «плебей», «полукровка»), и он вернется, — точнее, позволит вернуться тебе, — но все равно больно. Больно все равно, потому что к некоторым вещам привыкнуть невозможно. Потому что, если надрезать кожу ножом, а потом заживить заклинанием, и снова надрезать — тело ведь не привыкнет, будет посылать в мозг отчаянные сигналы: «Help! Alarm! Хулиганы зрения лишают!» Так и тут: отрезают по живому, потом — короткая передышка, чтоб поджило («Тебе больно? Дай, поцелую»), и снова — тот же надменный взгляд, и тот же разворот на каблуках, и то же хлопанье двери. Всегда громко — чтобы весь мир слышал, как он тобой недоволен.
Это называется «моральный садизм», сказала бы разумница Гермиона, поделись ты с ней своим печальным опытом интимной жизни. Нет, только этого еще не хватало: разумницы Гермионы, состоящей в счастливом браке, и ее понимающего взгляда. Они всегда вместе — она и ее понимающий взгляд. Это сочувствие, смешанное с изрядной долей неосознанно-самодовольного превосходства («Что же нам с тобой делать, Гарри?») — тоже стальная штучка из набора «Маленькие радости маркиза де Сада». Как же люди любят втыкать иголки и булавки в ближнего своего. Иногда кажется, что весь мир — это мешок, набитый иголками и булавками.
Люциус однажды попробовал на нем такую забаву: оттянул ему кожу на плече, извлек будто из воздуха длинную толстую иглу, ловко, словно престидижитатор, раз — и проткнул. Взвизгнув от неожиданности, Гарри развернулся и врезал Люциусу так, что тот слетел с кровати. Никогда не видел у человека совершенно круглых глаз. Гарри тогда не выдержал — расхохотался. После этого они не разговаривали… восемь дней, шесть часов и сорок три минуты. Это точно — случайно поглядел на часы, когда Люциус, шипя, как разъяренная гадюка, вылетел из спальни. Посмотрел не для того, чтобы время узнать, а просто надо же было куда-то смотреть.
Гарри потом долго чувствовал себя виноватым. Да, вот так: виноват был Люциус, а виноватым себя чувствовал Гарри. Почему? А потому что реальность рядом с Люциусом выворачивается наизнанку подобно перчатке, и кажется: все, что он делает — правильно и уместно.
На обвинение «У тебя нет принципов» с усмешкой отвечает:«У меня есть принципы. Просто они несколько отличаются от общепринятых». Лечит тебя иглоукалыванием от излишнего оптимизма и прочей joy de vivre … 1, и очень недоволен, когда ты отказываешься играть роль подушечки для булавок.
Есть в нем эта червоточинка, сладкая тьма, которую Гарри не допускал выйти наружу, не допускал к себе, но втайне — признайся себе — да, наслаждался сознанием того, что она есть, играл мыслью о ней, как ребенок — спичками, и при том ненавидел ее страстно. Он всегда знал о ее приближении: Люциус становился нервным, терял свое ледяное высокомерие, метался, злился, зрачки его расширялись от Жажды. Потом он исчезал, иногда надолго. Возвращался умиротворенный, ласковый, словно леопард, нажравшийся сырого мяса. При мысли об этом «мясе» Гарри начинало тошнить. Вместо того чтобы пользоваться редкими хорошими минутами Люциуса, он сам искал ссоры, сатанея от ревности и от стыда за свою ревность; от жалости к несчастным, принужденным удовлетворять Жажду его возлюбленного, и ненависти к ним.
Страница 3 из 66
