Сострадание

Тоска поселилась в моем сердце, глухая тоска, которая грызла как голодный зверь. И еще страх. Через год я должен был заступить на воскресное дежурство и оказаться один на один с нечестивцем. Нечестивец стал сниться чаще. Он уже не просто протягивал руки и уныло тянул нечленораздельные звуки, он стал говорить осмысленно, он стал требовать. «Пошли со мной!» — ни много, ни мало. Или просто гнусно смеялся и говорил, что всем трусам и предателям одна дорога — та, по которой ходит он. Но я-то знал, что это не так, я знал, что я просто устал, что мне нужно отдохнуть от страдания, я знал, что это болезнь, гадкая злая болезнь. Но как признаться в этом, если тебя сразу отправят в морально-оздоровительный лагерь? Достаточно было вспомнить как Аепрерна кричала, что я еще узнаю, как там морально и здорово, чтобы ежиться от ужаса. А с другой стороны, остаться один на один с нечестивцем — получить такую порцию страдания, что можно не выдержать и тогда невесть что может случиться, не приведи Великое Равновеси.

Смогу ли я перенести такое, если даже среди праздничных людей я страдал, и страдал не так как другие, страдал неправильно и неправедно! Если я так ослабел, что не могу контролировать свое страдание, что оно захватило все, сожрало всю мою жизнь — сны, явь, друзей, будущую семью, да и просто будущее?

Нет, не смогу, с ужасом говорил я себе. Не смогу, потому что страх вселялся в меня, страх позора, страх предательства. Где-то там, внутри меня. все уже было решено, как будто даже и не мной самим. Я понимал, что если даже буду заставлять себя, убеждать себя, ругать себя — как только дойдет до дела, это самое нечто внутри снова решит все за меня — нагонит такого страху, что я не посмею подойти к нечестивцу. О горе мне, горе, о позор мне, позор…

Как назло мамочка моя умерла примерно за полтора года до рокового дня. «Как же ты один-то будешь», — сказала она пред смертью, держа меня за руку и глядя куда-то в потолок. Умирая, она просила отца не оставлять меня. Полгода после ее смерти я был сам не свой, бесчувствие охватило меня — мне было все равно, меня ничто не волновало — таким сильным было страдание, оно даже почти вытеснило из снов нечестивца. Очнулся я через полгода, когда отец ушел жить к матери Вальги. Вот так вот, сказал мне, что траур окончен, и ему надо жить дальше, а мать Вальги ему нравилась еще до женитьбы. А на матери женился, потому что Вальгина мать за другого замуж вышла. И никаких воспоминаний о просьбе матери. На меня ему, как выяснилось, было наплевать. Теперь какая-то опозоренная Вальга ему была дочерью, а я почти не видел его. Он иногда подъезжал ко мне на оплевываниях, спрашивал, все ли у меня хорошо, думаю, просто чтобы другие не интересовались, почему он не замечает сына, иначе бы он со мной и не поздоровался. Ну что ж, променявший мамочку на кудахчущую несушку, должен довольствоваться обществом Вальги.

Я остался один на один со злом в виде нечестивца и никого со мной не было, никого. Мир был жесток, угрюм и враждебен. Даже в летний солнечный день он таил ежедневные каверзы — начиная с дежурного страдания, к которому нельзя было ни привыкнуть, ни приспособиться, и кончая ехидными улыбками и колкостями односельчан.

Ничего удивительного, что за месяц до роковой даты я практически перестал спать. Непонятно было, то ли я так сильно боялся, что снова нечестивец начнет приставать ко мне во сне, то ли я просто был перевозбужден и ворочался, угнетаемый одними и теми же мыслями, которые бродили в моей голове по кругу, не находя ни решения, ни выхода. Наверное, я все же немного спал, так как иногда замечал какие-то кратковременные провалы в сознании, но для отдыха этого было недостаточно.

Видимо я стал неряшлив, потому что Байзер начал делать мне замечания: почему перестал бриться? почему нечесан? почисти обувь, я понимаю, что мать умерла и смотреть за тобой некому, но ты уже абсолютно взрослый, чтобы следить за собой, уже за другими следить надо, за детьми… После каждой такой напади я не то что не мог успокоиться — я не мог говорить. Однажды я повстречал Байзера выезжая из магазина, и коротко поздоровавшись свернул за угол, чтобы избежать каких-либо разговоров — ну не было у меня сил на разговоры, никаких сил не было. Свернул я недостаточно быстро, и поэтому услышал: «Он ведет себя совсем как Аепрерна, перед тем как ее забрали в морально-оздоровительный лагерь!» Я обернулся и увидел, как Байзер с холодным любопытством рассматривает меня. Взгляды наши встретились и я вздрогнул. Точно так же когда-то в детстве я рассматривал бабочек, насаженных на булавку в школьном музее. Я быстро опустил глаза и помчался домой. Дурак, повторял я себе, нужно было подойти и спросить в чем дело, уверенно спросить в чем дело, чтобы он понял, что я не Аепрерна какая-то, что меня нельзя забирать в лагерь, нельзя! Я должен был показать, что я не трус! Не трус и не предатель. Впрочем, трус, раз не посмел спросить, а значит и предатель. А значит, меня заберут в морально-оздоровительный лагерь.