Сострадание

Она стала походить на нечестивца. И, мне так думается, неспроста. Это был знак, который Великая Справедливость посылала нам, знак о том, что Вальга на краю Гибели, и в ней, как и в нечестивце полно зла. Я поделился своими наблюдениями с мамочкой, но она мне не поверила. Как обычно подняла глаза кверху и покачала головой.

— Ой-ё-ё-ё-ё-ё-ёй… Пилфор, мальчик мой, ты в своем репертуаре… Нечестивец постарел оттого, что скоро его жизнь кончится, ему ведь уже двадцать один, как и тебе, кстати. И скопилось в нем не зло, а яд от мелков. Помирать ему скоро. А Вальга просто болеет от страха, как и Аепрерна. Только она покрепче будет, негодяйка из негодяек. Держится пока, и. мне кажется, потихоньку привыкнет к своему новому положению. А ты бы поменьше думал о всякой ерунде. Так еще додумаешься, что оплевывать бесполезно и никому не нужно! Подумать страшно!

И мамочка зачем-то пощупала мне голову рукой. Вроде как проверила, не заболел ли.

Подумать страшно… А попробуй тут не подумать! Только взглянешь на нечестивца и белый свет в копейку. Бывало, бредет — лицо серое, глаза без выражения, ранние морщины, постукивает своей палкой-ногой, заплеванный, убогий-преубогий. И такое от него что-то ужасное исходит, такое горькое, несчастливое. Как паутина липкая невидимая, в которую попадешь и не выпутаться, пока паук-нечестивец не высосет…

Так мне плохо становилось, так плохо, и никакого просвета — всего один выходной от оплевываний в неделю. А если на этот выходной твое дежурство — должен же хоть кто-то на нечисть плюнуть — так и никакого роздыха целых пару недель. Но я еще ни разу не дежурил. Дежурства начинаются после 20 лет, после совершеннолетия, когда ты способен самостоятельно отвечать за поступки. Но деревня у нас большая, поэтому по графику очередь до меня дойдет примерно, когда мне стукнет двадцать три. Вполне уже достойный возраст для того чтобы возложить на себя ответственность за такое важное дело.

Если только я сумею. Я был так измучен страданием, почти ежедневным. Я ослаб. Я стал бояться, что я и в самом деле трус и предатель — ведь плакал же я, плакал подло, не зная стыда, не зная совести. Конечно же, нужно было самому пойти, и попросить, чтобы меня очистили, сперва смехом, а потом в морально-оздоровительном лагере. Но я не мог, я не мог. Что-то надломилось во мне. Смог бы я стать героем и отдать жизнь, если бы Великое Равновесие и Великая Справедливость потребовали? Смог бы?

Раньше я видел сны очень редко, но теперь они снились почти каждую ночь. Сны были тяжелые, душные, от которых просыпался в поту. Аепрерна с развевающимися волосамия гналась за мной и пыталась достать длинной серой лапкой с тонкими растопыренными пальцами. Она кричала то грозно, то жалобно, но что кричала не понимал я. Не мог понять… Просыпался от удушья, на глаза мои наворачивались слезы… Опять, опять из-за этой Аепрерны я вот-вот, вот-вот мог превратиться в труса и предателя, я ходил по краю!

Иногда в сны пробирался нечестивец. Он и раньше там появлялся, но последнее время не хотел отпускать мою душу, и его уродливая фигура маячила в сновидениях. Он, как и Аепрерна, зачем-то протягивал ко мне руки и со своим странным потрескивающим выговором тоже пытался сказать что-то важное, что-то невыносимо тяжкое и мучительное, от чего с утра болело сердце. Ну что им всем от меня надо?

Я стал меньше общаться с людьми. Работал я в ремонтной мастерской, но не на приеме, и поэтому в течение дня общался только с нашим маленьким коллективом, и то исключительно по делу. Это и правильно, не стоит тратить рабочее время на пустяки. Так что я просто усердно работал и старался даже и не слушать, кто что говорит. Поэтому на работе мне, пожалуй, было легче всего. Но работать круглосуточно нельзя, да и просто невозможно.

Настоящих друзей, таких, чтоб без них никуда, у меня и раньше не было, но кое с кем из одноклассников я, бывало, болтал или играл в спортивные и развивающие игры. Сейчас мне было с ними неинтересно, даже, пожалуй, постыло. Да, мне было постыло, мир опостылел, и люди раздражали меня. Даже Байзер, которым я так восхищался раньше, стал мне казаться злым опасным стариканом, с которым нужно держать ухо востро.

Конечно же, жениться в таком состоянии я не мог. Ну какая может быть свадьба, если сам себя боишься, если не уверен ни в чем? Если боишься стать трусом и предателем? Пойти посвататься к Вальге, к такой же как я? Так ведь пока еще никто не знает, что я такой же как Вальга, а тут узнают все. Узнают и отвернутся, и я тоже буду очистительно осмеян. Жениться на Вальге и стать трусом и предателем — это примерно одно и тоже. Нет, видимо придется коротать век одному, сносить дурацкие намеки и шутки, на которые так горазды односельчане. Особенно Байзер. Да, особенно Байзер. Байзер…