Сострадание

Голос ее сорвался на визг, она дико захохотала, машина взвыла и промчалась мимо меня. Аепрерна с развевающейся черной шевелюрой была похожа на вырвавшегося на свободу демона.

Я вздохнул с облегчением и затормозил. Пусть уезжает. Ну что я ей сделал? Ведь ничего, совершенно ничего, а не объяснишь! Ну какой я жизнеглот? Какую жизнь я заглотил? И Байзера зачем-то приплела. Я ведь не Спасал ее, не доводил до Байзера. А уж он-то бы ей устроил…

Я лег лицом на панель управления. Холодной ветерок обдувал горящее лицо и струился за ворот. Какая тишина вокруг, какая тишина… Я никогда не обращал внимания на тишину. Всегда какие-то мысли одолевали меня, отвлекали меня от этого вот мира, от тишины. От простоты и спокойствия вокруг. Я жил и не обращал внимания на тишину и спокойствие. Даже не мечтал о них, так привык переживать и волноваться. Страдать. Привык ли? В носу что-то зачесалось и глаза начали щуриться. Надо же… Я поднял глаза кверху, чтобы отвлечься, чтобы слез не было. Но…

Далекие звезды вверху сияли ярко и безжалостно — они были так далеки от всего нашего, так равнодушны. И я заплакал, заплакал горько и тихо, прикрыв лицо руками. О, Великое Равновесие, как это было позорно и сладостно в своем позоре!

Случилось чудо. Я плакал, и весь мир плакал со мной. Ветер ерошил мне волосы и плакал, плакал просто так, за компанию, плакал мелкими влажными каплями, невесть откуда появившимися в воздухе. Плакали листья кустарников на обочине и шелестели что-то слабое и недостойное про непроходящую тоску, про вечные зной со стужей, про отсутствие надежды. Плакали ночные мотыльки, отчаянно рвущиеся к тому, что им недоступно по прихоти рождения, они плакали и бились о стекла, невидимо и безвозвратно пересекающие их жизнь. Где-то над моей головой плакала под звездами невидимая ночная птица. Она кружила и рыдала, потому что вспомнила все — робкую тоску в яйце, гложущий нутро и трусливо скулящий страх за птенцов, печальную тайную силу звезд, с выворачивающим всхлипом гонящую на юг каждую осень… Плакала ночь, плакала с тихими стонами о вечно преследующей заре, об усталости и непроходящей печали. Плакали звезды в своем дальнем изначалии… Плакало само изначалие… Плакал я… Мы все плакали и любили друг друга, мы любили друг друга и знали, что встретились на краткий миг, на краткую передышку в вечном беге, встретились, чтобы тут же расстаться, забывать друг друга и, наконец, забыть…

О, Великое Равновесие, как это было сладостно и как это было недолго…

О, Великое Равновесие, ЧТО ЭТО БЫЛО?!

Я плакал… Я плакал!

Выходит, я — трус и предатель?!

Скорей, скорей, скорей… Я тер рукавами мокрое лицо и дрожал от ужаса. А вдруг кто-то увидел мое падение, весь этот несмываемый позор?! Скорей, скорей отсюда! Я сорвался с места и затормозил только на окраине деревни. Ощупал лицо, одежду. Вроде все в порядке.

Нет, больше никогда, больше никогда, никогда, никогда. Никогда. Никогда! Больше никаких слез, никаких единений с миром, к фигам эту поганую дрянь, больше никогда не поддамся.

Темная злоба поднялась внутри. Мало того, что меня замучил нечестивец, что я из-за него стал слабым, раздражительным, болезненным, чуть было не стал — страшно подумать! — трусом и предателем, так еще какая-то истеричка пристает, обвиняет в том, чего не было! Нет, нужно было мне ее Спасти, просто нужно было, слишком уж я мягкотелый, а это позор, настоящий позор. Ну посмотрим, может быть придется ее Спаса ть.

Но Спасти ее я не успел. Аепрерна стала какой-то вялой, она приходила на Оплевывание одной из последних, глядела куда-то в сторону, и плевала часто не глядя, мимо нечестивца. Байзер сделал ей несколько раз внушение, но она только мелко кивала, обещала исправиться, и все продолжалось как раньше. А однажды она прямо во время оплевывания дико захохотала.

— Ой не могу, не могу, стадо идиотов! У-ха-ха-ха-ха! — заливалась она.

Конечно же весь пафос пошел насмарку, народ всполошился и не знал что делать. А Аепрерна, несмотря на приказы Байзера, развернулась и уехала. Нечестивец тут же воспользовался случаем и улизнул. Говорили, что ему даже за это ничего не было. Какой срам.

Наследующий день стало известно, что приезжал Надзор и Спасением Аепрерны займутся в морально-оздоровительном лагере, и что для успешного Спасения в ближайшие восемь лет ничего узнать о ней будет нельзя, так же как и ей ничего нельзя будет узнавать о деревне.

После того, как забрали Аепрерну, Вальга перестала общаться с кем-либо. Да и не стал бы с ней никто общаться, с опозоренной. Даже родственники не общались с ней прилюдно. Все понимали, что она на волосок от Спасения. Завидев кого-нибудь, она старалась юркнуть в проулок, на оплевываниях становилась сзади всех и заискивающе улыбалась, если встречалась с кем-нибудь взглядом. Лицо у нее стало серым, и каким-то ранне-старческим, голова и руки время от что времени начинали трястись мелкой дрожью.