Сострадание

Когда я подъехал, почти все уже были в сборе. Еще приближаясь я услышал смешки и хихиканье, а когда протиснулся в круг увидел совершенно неожиданную картину. Вальга и Аепрерна были совершенно голыми. Был конец зимы, мороз, и они стучали зубами от холода. Вот так да… Байзер объяснил нам, что за неумение сдерживаться, а главное — за порчу ценного казенного имущества, которым является нечестивец, Вальга и Аепрерна будут подвергнуты Очистительному Смеху. Аепрерна в течение недели, а Вальга в течение месяца будут приходить на Оплевывание голыми и подвергаться очистительному осмеянию, ну а потом будут некоторое время восстанавливаться в морально-оздоровительном лагере. Очистительный Смех, как более серьезное наказание, будет произведен вначале. Поэтому ближайший месяц мы должны приходить на оплевывание на полчаса раньше. Старик Байзер торжественно засмеялся, и мы все засмеялись за ним. Вальга с Аепрерной тоже смеялись. Они должны были смеяться друг над другом. Смеялись мы долго, почти полчаса. В конце мы устали, стало совсем не весело, и смех получался какой-то скучный, блеклый. Смех стал похож на шелестение, тихое грустное шелестение, будто еле сышно смеялись умирающие осенние травы, и смеялись лишь потому, что им приказали не оплакивать себя, а осмеивать.

Наконец за калиткой послышались звуки. Мы бросили смеяться и развернулись. Звуки были странные. «А вдруг нечестивец опять будет ползти, как улитка на боку?» — промелькнуло у меня в голове. Калитка открылась, и нечестивец, виновато щурясь, предстал перед нами. В наказание за недостойное поведение одну ногу ему наполовину отрезали. Из середины штанины торчала какая-то палка. Кто-то из женщин ахнул. Да, Справедливость строга, но незыблема.

Так он и шел теперь с одной ногой под нашими плевками. Видно было, что первое время ему было больно, он неуверенно опирался на огрызок, но потом привык, и довольно споро топал к лесу. Мы тоже приноровились к его новой ноге, и своеобразной, припадающей на одну сторону, походке, и промахивались редко.

Вальга с Аепрерной совершенно исправились. Одна неделю, а вторая целый месяц слушали очистительный смех. Они были такие жалкие, синие, дрожали от холода. К нашему общему прискорбию, смех у нас только начинался бодро, разухабисто. Было слишком холодно, и минут через десять он у нас становился таким странным, таким грустным, что мне становилось не по себе. Старик Байзер бывало прикрикивал: «А ну давайте злее. Жги их! Давай, давай, жги!» Мы спохватывались и минут пять у нас выходило хохотать зло и раскатисто, но потом мы скисали.

После очищения Аепрерна месяц восстанавливалась в морально-оздоровительном лагере, а Вальга провела там целых полгода. Видимо очищение прошло успешно, потому что больше они не смеялись и ни с кем не разговаривали, при встрече опускали глаза и быстро отъезжали в сторону. Друг с другом они больше не общались. Жестоко их наказали. После такого позора выйти замуж у них шансов не было. «Разве что чудо какое случится», — сказал Байзер.

Но чудо никак не случалось, а они потихоньку деградиловали. Вальга еще как-то держалась, а Аепрерна становилась все хуже. Взгляд у нее часто был отсутствующий, чувствовалось, что ее мысли глубоко внутри. Делала она все невпопад, сильно переживала из-за этого, и все больше замыкалась.

Прошло три года после истории с ногой нечестивца, когда мы с Аепрерной встретились около деревни один на один. Был поздний летний вечер. Я был по делам в городе, задержался и возвращался затемно. Вдруг за мной появились огоньки машины. Она догнала меня, и я узнал Аепрерну. Я подозреваю, что она не могла случайно появиться в этом месте и в это время. Она знала, что я поехал в город и поджидала: видимо, болезненная злоба не давала ей покоя.

Некоторое время Аепрерна молча ехала за мной. Но недолго. Должно быть, что-то ударило ей в голову, она взвизгнула, поддала газу и поравнялась со мной. Я тоже добавил скорости, но она снова догнала меня. Некоторое время мы молча ехали рядом. Волосы ее развивались. Профиль у нее был заостренный, чем-то она напоминала птицу. Время от времени она разворачивала ко мне лицо. Глаза сверкали, взгляд был полон ненависти и презрения. Тонкий длинный рот вытянулся в ровную прямую линию.

— Ну что, мамин прыщ? Доволен?! Доволен?! Думаешь, надругался над нами — и всё… Истребил, и будешь счастлив? Думаешь, будешь счастлив? Да этот твой Байзер истребит тебя почище, чем ты нас! От тебя и места мокрого не останется, попомни мои слова, и места мокрого не останется! Памяти о тебе не останется, поганец! Жизнеглот! Думаешь, я прощу тебе когда-нибудь свое убийство? Никогда! Никогда! Никогда!

От этого шквала ненависти я невольно втянул голову в плечи и еще поддал газу. Машина Аепрерны осталась сзади.

— Что, струсил? Морально-оздоровительный лагерь ждет трусов и предателей! Не хочешь ли туда? Знаешь, как там здорово? Там давно зарезервировали для тебя место! Там … там таких как ты трахают в очко! Знаешь, как там морально?! — прокричала Аепрерна.