Фандом: Ориджиналы. Родная мать в упор не замечает, что он парень, но хотя бы сшила вместо красного чепчика голубой. И к нелюбимой бабке с корзиной пирожков ему тоже придется пройтись, и даже Серого Волка встретить. Но, к счастью, он будет не один. Накануне путешествия к занемогшей старушенции он отправится в свой любимый андерграунд-бар посреди леса, найдет себе там принцессу Златовласку, а также вдоволь приключений на буйную задницу.
172 мин, 35 сек 4153
Кси отнял руку, освободив Ангелу рот. Повернул к себе лицом. И постарался сам не трепетать от безумного волнения. Паранойя нашептывала, что провал близок как никогда, метод проб и ошибок ничего не дал, стоящий перед ним человек — конченый лицемер, на любовь не способный, и ему, нежному нераспустившемуся золотому цветку, остается лишь найти в проклятом отчем замке забытое кем-то по небрежности веретено, уколоть палец и сократить этот ужасный путь из гвоздей и битого стекла. «Быть подростком — один сплошной вынос мозга», — с сожалением резюмировал он, пока Черный Берет моргал, собираясь по кусочкам после шквала признаний.
— Ксавьер, я тебя ненавижу. Проверил меня? Доволен? Но хватит болтовни… — и он вставил бедро между коленей Принца, заставив их раздвинуться, а затем обхватить его, приподнявшись вверх. И все костюмы наконец-то были мужскими и удобными и не мешали телу вжиматься в тело, и рот послушно раскрылся подо ртом и наполнился чужой слюной, не успевая сглатывать, а язык коварно не сплелся с языком, занятый сосанием и вылизыванием и шантажом в виде добычи коротких стонов, а за ними последовало жаркое поднятие и набухание крайней плоти, и трение ее ткань через ткань. И вроде бы уже хватит, остановить пора сладкий неконтролируемый садизм, ведь ясно, что в карете никто не потрахается при живом кучере, но тело кричит всё громче в лихорадке начавшегося пассажа кайфа, оно страшнее героина, ведь не синтетическое, а заботливо выращенное и врезанное в кровь самой природой, ну как ему противостоять? И потребность куда-то идти и кому-то отчитываться заведомо отброшена и послана к черту, и опасность быть обнаруженными и застуканными — пинком под зад, послана всё туда же, к черту, да само дыхание забыто, убито и выброшено к черту, как и все прочие инстинкты, есть лишь одно конкретное желание, и оно граничит с каннибализмом. Эти двое были созданы раздельно, из разных сортов песка, дерьма и глины, как попало и где пришлось — волей случая. Определенно, им самим взбрела в голову несуразность, что они подходят друг другу. И, начиная с этого момента, они убьют любого, кто посмеет усомниться в их единстве, станцуют на его трупе и продолжат свой охренительный секс: ментальный, сакральный, физический, воображаемый и тот, которым они заняты прямо сейчас — изощренный в своей тонкости, шагнувшей сквозь грань приличий и разврата, сквозь одежду, совсем не ставшую прозрачной, без привлечения нужных органов, только медленная внешняя пенетрация, только дурдом нервных всхлипываний и нервных окончаний, только артобстрел, только хардкор. И одному кажется, что до этого он просто не жил, а второму — что он застрелился из арбалета, но застрелился счастливым, застигнутым врасплох на пике эйфории, во взрыве жестких, сугубо личных плотских ощущений. Но, на минуточку, зачем ему голый освобожденный дух, если над чувствами властвует плоть? Он не такой дурак, он останется эгоистом в нежном симбиозе с телом, он алчет другое тело, алчет еще и еще в акте разрешенного формального каннибализма, в акте поедания плоти плотью, и ни одного из них при этом не становится меньше, хотя кусочек откусывается за кусочком, смакуется жадно, в языке и горле, и на кончике набухшего члена, на поверхности раздразненной плоти. Только кровь затапливает дурдом этаж за этажом все сильнее, рычит и дерется отдельным живым зверем, несется галопом сквозь огненные кольца и разгоняет пульс до непрерывной дроби, приравнивая кайф к боли, а боль к кайфу, в тесно переплетенном клубке, и насилие над собой, в жалкой попытке оттянуть развязку и сдержаться, нейтрализовано, сопротивление уничтожено, всё… всё уничтожено. Крови нет, и пульса тоже, плоть обмякла, извергнув саму себя, вывернулась белесым комком новой плоти, она течет, распавшись на струи, она лишь глупая белая пена, тушащая угольки — остатки сгоревшего дома, она не подозревает, какой там свирепствовал пожар.
Дыша так, чтоб сожрать за раз недельную порцию воздуха, они отстранились друг от друга. В глазах одного отразился мимолетный испуг, и другой тут же прильнул к нему, не успев да и не собиравшись додумывать и обрабатывать пойманную мысль. Он должен быть рядом, как можно ближе — и точка.
— Дэз? — слабым голосом позвал Ангел, забросив бессмысленные попытки отдышаться. — Я знаю, каким будет мое третье желание…
— Да не смеши, эту услугу я окажу всегда и без подсказки, — Дэз ухмыльнулся где-то за пределами чьего-либо поля зрения и щелкнул пальцами.
— Обожаю твоего барабанщика, — смущенно шепнул Ксавьер, пощупав то место на своих штанах, которое секунду назад еще было мокрым и склизким.
— Не заставляй меня быть поганым ревнивцем, я же не ты, — Эндж проследил за движением его руки и невольно округлил глаза. — Хотя, знаешь, я и сам его сейчас расцеловал бы взасос.
— Ксавьер, я тебя ненавижу. Проверил меня? Доволен? Но хватит болтовни… — и он вставил бедро между коленей Принца, заставив их раздвинуться, а затем обхватить его, приподнявшись вверх. И все костюмы наконец-то были мужскими и удобными и не мешали телу вжиматься в тело, и рот послушно раскрылся подо ртом и наполнился чужой слюной, не успевая сглатывать, а язык коварно не сплелся с языком, занятый сосанием и вылизыванием и шантажом в виде добычи коротких стонов, а за ними последовало жаркое поднятие и набухание крайней плоти, и трение ее ткань через ткань. И вроде бы уже хватит, остановить пора сладкий неконтролируемый садизм, ведь ясно, что в карете никто не потрахается при живом кучере, но тело кричит всё громче в лихорадке начавшегося пассажа кайфа, оно страшнее героина, ведь не синтетическое, а заботливо выращенное и врезанное в кровь самой природой, ну как ему противостоять? И потребность куда-то идти и кому-то отчитываться заведомо отброшена и послана к черту, и опасность быть обнаруженными и застуканными — пинком под зад, послана всё туда же, к черту, да само дыхание забыто, убито и выброшено к черту, как и все прочие инстинкты, есть лишь одно конкретное желание, и оно граничит с каннибализмом. Эти двое были созданы раздельно, из разных сортов песка, дерьма и глины, как попало и где пришлось — волей случая. Определенно, им самим взбрела в голову несуразность, что они подходят друг другу. И, начиная с этого момента, они убьют любого, кто посмеет усомниться в их единстве, станцуют на его трупе и продолжат свой охренительный секс: ментальный, сакральный, физический, воображаемый и тот, которым они заняты прямо сейчас — изощренный в своей тонкости, шагнувшей сквозь грань приличий и разврата, сквозь одежду, совсем не ставшую прозрачной, без привлечения нужных органов, только медленная внешняя пенетрация, только дурдом нервных всхлипываний и нервных окончаний, только артобстрел, только хардкор. И одному кажется, что до этого он просто не жил, а второму — что он застрелился из арбалета, но застрелился счастливым, застигнутым врасплох на пике эйфории, во взрыве жестких, сугубо личных плотских ощущений. Но, на минуточку, зачем ему голый освобожденный дух, если над чувствами властвует плоть? Он не такой дурак, он останется эгоистом в нежном симбиозе с телом, он алчет другое тело, алчет еще и еще в акте разрешенного формального каннибализма, в акте поедания плоти плотью, и ни одного из них при этом не становится меньше, хотя кусочек откусывается за кусочком, смакуется жадно, в языке и горле, и на кончике набухшего члена, на поверхности раздразненной плоти. Только кровь затапливает дурдом этаж за этажом все сильнее, рычит и дерется отдельным живым зверем, несется галопом сквозь огненные кольца и разгоняет пульс до непрерывной дроби, приравнивая кайф к боли, а боль к кайфу, в тесно переплетенном клубке, и насилие над собой, в жалкой попытке оттянуть развязку и сдержаться, нейтрализовано, сопротивление уничтожено, всё… всё уничтожено. Крови нет, и пульса тоже, плоть обмякла, извергнув саму себя, вывернулась белесым комком новой плоти, она течет, распавшись на струи, она лишь глупая белая пена, тушащая угольки — остатки сгоревшего дома, она не подозревает, какой там свирепствовал пожар.
Дыша так, чтоб сожрать за раз недельную порцию воздуха, они отстранились друг от друга. В глазах одного отразился мимолетный испуг, и другой тут же прильнул к нему, не успев да и не собиравшись додумывать и обрабатывать пойманную мысль. Он должен быть рядом, как можно ближе — и точка.
— Дэз? — слабым голосом позвал Ангел, забросив бессмысленные попытки отдышаться. — Я знаю, каким будет мое третье желание…
— Да не смеши, эту услугу я окажу всегда и без подсказки, — Дэз ухмыльнулся где-то за пределами чьего-либо поля зрения и щелкнул пальцами.
— Обожаю твоего барабанщика, — смущенно шепнул Ксавьер, пощупав то место на своих штанах, которое секунду назад еще было мокрым и склизким.
— Не заставляй меня быть поганым ревнивцем, я же не ты, — Эндж проследил за движением его руки и невольно округлил глаза. — Хотя, знаешь, я и сам его сейчас расцеловал бы взасос.
Страница 31 из 48
