Созданный для счастья

Санек, борясь со похмельем, пытался вести скутер ровно по колее (что было нелегко при его, Санька, ста с лишним килограммах). Во рту стояло послевкусие от пачки сигарет, литра водки, блевоты и всех её составляющих. Из-под натянутой на голову вязаной шапочки текла на бровь и по щеке струйка пота, но шлем не давал возможности её вытереть и почесаться.

Вдобавок ко всему, в прикрепленных к багажнику сумках звенело несколько пустых стеклянных банок, которые Катька, жена, сказала закинуть после работы к матери, и этот звон вызывал раздражение.

Саньку было тридцать с небольшим; Саньку было плохо; Санек всех ненавидел.

Прохожие почти не попадались; вдалеке справа, где вдоль крутого откоса тянулась тонкая пешеходная тропинка, подергивалось ярко-красное пятно. Вскоре Санек различил фигуру в спортивном костюме, мелькающие подошвы кроссовок и торчащий из-под шапочки, подпрыгивающий в такт шагам золотистый хвостик.

Поравнявшись со «спортсменкой», он повернул голову, чтобы рассмотреть лицо, но из-за высоко поднятого воротника крутки и шапочки, низко надвинутой на лоб бегуньи, так ничего и не рассмотрел; с досадой цокнул языком и повернул голову обратно.

Чтобы увидеть, что сейчас врежется в светло-серый багажник стоящей на обочине машины.

Руки сами дернули руль влево; колесо заскользило по высокой замерзшей ледяной кромке; Санек начал тормозить и повернул вправо, но немного перестарался; тут же выскочил из колеи и понял, что теряет равновесие; руль повело еще правее; жужжа мотором и звеня пустыми банками, мопед покатился вниз с обочины; переднее колесо попало в яму; Санек побормотал «су»… и опрокинулся через руль на землю, чтобы увидеть бесцветное небо и падающий на него сидением вниз зад скутера.

Звон разбивающихся банок.

От удара о землю он какое-то время не мог вдохнуть; когда наконец вдохнул, закашлялся от густых паров бензина. Жужжание; хлопок; в голове на долю секунды появилась картина: Катька смолит ощипанную курицу над плитой; огонь повсюду. Санек заорал. Сначала не от боли — от ужаса, просто поняв, что случилось; уже потом — от боли; потом он завыл, корчась и не будучи в состоянии выбраться из костра, которым стали они со скутером.

Его агония длилась вечность; в болевом шоке он медленно скрючивался, как брошенный в пламя лист. Рот, глотка, легкие превратились в сплошную ошпаренную кишку; какая-то фигура над ним хлестала по нему тряпкой. Последнее, что он увидел необожженным правым глазом сквозь чернеющее от копоти стекло шлема — как подбежавшие пацаны снимают на мобильные телефоны его агонию.

Бурая пелена. Вспышки. Черные и ярко-оранжевые, с ослепительно-желтой каймой, пятна, плавающие по эту сторону закрытых век. Каждая часть тела была отдельным источником визжащей, многоголосой боли; но с болью за господство над его сознанием успешно боролся хлынувший в носоглотку смрад. Запахи горелого мяса, коптящегося жира, горящих волос смешивались с запахами крови, испражнений, отрыжки и сладковатым зловонием гнили. Запах накатывал и чуть оступал вместе с волнами теплого воздуха; вместе с булькающим, скрежещущим звуком, который, как оказалось, был его, Санька, хрипением.

На мгновение и боль, и тошнотворный смрад чуть притупились; прекратили ползать цветные пятна; это произошло одновременно и так неожиданно, что он даже перестал хрипеть и услышал странный гул вокруг. Через доли секунды раздался свист, за ним — громкий хлопок, и Санек почувствовал, как его разрезало на две половины, от копчика и до макушки. Ему показалось, что с его спины сорвали всю кожу и ей же с размаха хлестанули по обнаженному мясу. С сипящим, захлебывающемся воплем, перешедшем в скуление, он дернул веками, пытаясь их разлепить.

Веки, казалось, надрезали канцелярским ножом. Все, что видел левый глаз — красно-черный туман. Правому повезло больше. За бугристым, покрытым оплавленным пластиком внутренним краем шлема он увидел расплывчатые контуры светлого, серо-желтого предмета с несколькими бурыми пятнами. По мере того, как зрачок чуть высох и взгляд начал постепенно фокусироваться, Санек узнал в лежащем рядом с его глазом предмете повернутую ладонью вверх кисть руки. Черное пятно оказалось остатками мизинца; из обуглившегося мяса в глаз Саньку смотрела покрытая копотью кость. Распухший, наполненный сукровицей безымянный палец туго сдавливало обручальное кольцо. Другие пальцы и ладонь, насколько он смог увидеть, были покрыты отвратительными ожогами. Обрубок чуть шевельнулся, и тогда до сознания Санька запоздало дошло, что кисть принадлежала ему. Застонав и заскрипев зубами, он повернул голову с приросшим к ней шлемом.