Тонко жужжал моторчик купленного прошлым ноябрем в кредит «Зонгженга». Грязно-зеленоватая, шириной в полтора колеса, колея асфальта, неплотно рассекавшая месиво снега и льда, медленно ползла навстречу Саньку; низкий бетонный забор городского кладбища тянулся мимо. Шелестя колесами, его неспешно обгоняли покрытые грязью, как аэрозолем, легковушки. Пролетел черно-грязный «Прадо», оставив на стекле шлема слякотную морось. Едва светало. Было семь часов утра.
17 мин, 14 сек 15950
Судя по отблескам, рядом полыхал большой пожар; огромный, пульсирующий, находящийся вне поля его зрения огонь отражался в густых, маслянисто-черных облаках дыма. Поток освещенных пламенем человеческих силуэтов медленно полз в противоположную очагу сторону. Гул, который Санек все время слышал, пока не хрипел и не стонал сам, был низким и мощным, похожим одновременно на рев водопада и на звук работы гигантской паяльной лампы. В этот монотонный шум вмешивался и другой, иногда теряющйся, иногда всплывающий сильнее — звук не прекращающихся, исходящих из разных мест и с разной интенсивностью человеческих криков. Это были вопли и всхлипы боли, ужаса и страха.
Наверное, от мопеда что-то загорелось. И пошло дальше. В огне весь город, подумал Санек. Все выжившие эвакуируются, поэтому никто не смотрит на него и не хочет оказать ему какую-нибудь помощь. Нет свободных врачей, нет реанимации, каждый занят собственным спасением.
Тем временем начался озноб; обожженные легкие не давали зачерпнуть много воздуха; вдохи были частыми и неглубокими. Он не понимал, как ему удалось выжить, он осознавал только, что жив; ему было нужно в больницу, ему была нужна пересадка кожи, переливание крови и все, что там еще делают ожоговым больным. В ушах звенело; шарканье ног и стоны людей, всполохи находящегося вне поля его зрения пламени, его собственное дыхание и ползущие над головой клубы дыма перемешивались в его сознании, и ему казалось, что он вдыхает гул, а выдыхает — дым; что мимо него ползет толпа его собственной боли; что чем дольше он лежит, тем сильнее будет пожар. Что скорая уже в пути, и если он сможет пошевелить рукой, врачи обязательно прибудут.
В этот поток ощущений ворвался новый громкий щелчок, как тот, первый, полоснувший болью по его по спине. Но на этот раз боли не последовало; послышались громкие вопли по левую сторону от него, не доступную его взгляду. Фигуры людей в поле его зрения зашевелились быстрее, но не побежали; их движения были торопливыми и неуклюжими одновременно, как будто каждый тащил с собой какую-то тяжелую, мешавшую свободно двигаться вещь. Отблески огня качнулись; теперь источник был ближе. Снова щелчок; снова крики; еще ближе к Саньку. Поддаваясь панике, он сам засуетился, задергался и попытался перевернуться на бок. Это было ошибкой. Из-за боли он чуть не потерял сознание: кожа на его груди и животе составляла одно целое с остатками расплавившегося пуховика, кусочками пластика и пропитанным кровью грунтом, на котором он лежал; поменять положение одновременно со своей кожей он был не в состоянии.
Его правый глаз вертелся в поисках помощи; превозмогая боль, он пошевелил рукой снова, но очередной треск над головой прервал его. Палахнуло; в кучку людей, бывших в это время ближе всего к нему, ударила извивающаяся, слепящая, бело-золотая дуга. Человек, в которого пришелся удар, вспыхнул весь, целиком, сразу, и осветил искаженные страхом и болью гримасы тех, кто оказался рядом. Санек пытался закрыть глаза, чтобы не видеть эту ужасную картину, но забыл, как это делается; ужас картины усугублялся тем, что подобное он только что испытал. Живой факел упал на колени, издавая громкий рев; но, вместо того, чтобы извиваться, как это делал минутами (часами?) раньше Санек, он замер; он просто стоял на коленях и кричал. Те, кто были рядом, тоже получили свой заряд боли, но, согнувшись, как при острой рези в животе или при ударе ногой в пах, они не перестали двигаться; медленно, скрюченно, как ветхие старики, они переставляли свои ноги дальше, оставив своего спутника пылать в одиночестве.
Новая бело-золотая дуга ударила еще ближе к Саньку, между ним и группой бедолаг. Санек понял, что следующей целью будет он.
Новая дуга, яркая, как от электросварки; все дуги исходили из одного и того же места — из центра пожара, с другой, не видимой Саньком стороны. Вид догорающего человека перед ним и осознание того, что с очередным щелчком повторится все, что ему пришлось пережить (и что еще не до конца закончилось) ускорили его сердцебиение. Он увидел, как обгоревшая кисть перевернулась и остатками пальцев вцепилась в закопченную землю; боль от обожженных участков запоздало поступила в мозг. Его левая рука повторила маневр правой. Еще не понимая до конца, что он делает, и внутренне крича себе «нет!», Санек толкнулся вперед всеми четырьмя конечностями и сдвинулся с места. С того, где осталась половина его кожи.
Его сознание разделилось на две части. Одна половина, ослепленная болью, хотела только одного: умереть и прекратить этот кошмар; вторая сообщала ему, что недобитое тело продолжает ползти вперед на лишенном кожи брюхе, хватаясь за землю остатками рук, движимое лишь страхом перед желтой дугой, превращающей человека в факел. Его глаза были плотно зажмурены; боль вытеснила его слух, обоняние и осязание, однако ужас и стремление ползти вперед оказались намного сильнее боли.
Санек полз.
Наверное, от мопеда что-то загорелось. И пошло дальше. В огне весь город, подумал Санек. Все выжившие эвакуируются, поэтому никто не смотрит на него и не хочет оказать ему какую-нибудь помощь. Нет свободных врачей, нет реанимации, каждый занят собственным спасением.
Тем временем начался озноб; обожженные легкие не давали зачерпнуть много воздуха; вдохи были частыми и неглубокими. Он не понимал, как ему удалось выжить, он осознавал только, что жив; ему было нужно в больницу, ему была нужна пересадка кожи, переливание крови и все, что там еще делают ожоговым больным. В ушах звенело; шарканье ног и стоны людей, всполохи находящегося вне поля его зрения пламени, его собственное дыхание и ползущие над головой клубы дыма перемешивались в его сознании, и ему казалось, что он вдыхает гул, а выдыхает — дым; что мимо него ползет толпа его собственной боли; что чем дольше он лежит, тем сильнее будет пожар. Что скорая уже в пути, и если он сможет пошевелить рукой, врачи обязательно прибудут.
В этот поток ощущений ворвался новый громкий щелчок, как тот, первый, полоснувший болью по его по спине. Но на этот раз боли не последовало; послышались громкие вопли по левую сторону от него, не доступную его взгляду. Фигуры людей в поле его зрения зашевелились быстрее, но не побежали; их движения были торопливыми и неуклюжими одновременно, как будто каждый тащил с собой какую-то тяжелую, мешавшую свободно двигаться вещь. Отблески огня качнулись; теперь источник был ближе. Снова щелчок; снова крики; еще ближе к Саньку. Поддаваясь панике, он сам засуетился, задергался и попытался перевернуться на бок. Это было ошибкой. Из-за боли он чуть не потерял сознание: кожа на его груди и животе составляла одно целое с остатками расплавившегося пуховика, кусочками пластика и пропитанным кровью грунтом, на котором он лежал; поменять положение одновременно со своей кожей он был не в состоянии.
Его правый глаз вертелся в поисках помощи; превозмогая боль, он пошевелил рукой снова, но очередной треск над головой прервал его. Палахнуло; в кучку людей, бывших в это время ближе всего к нему, ударила извивающаяся, слепящая, бело-золотая дуга. Человек, в которого пришелся удар, вспыхнул весь, целиком, сразу, и осветил искаженные страхом и болью гримасы тех, кто оказался рядом. Санек пытался закрыть глаза, чтобы не видеть эту ужасную картину, но забыл, как это делается; ужас картины усугублялся тем, что подобное он только что испытал. Живой факел упал на колени, издавая громкий рев; но, вместо того, чтобы извиваться, как это делал минутами (часами?) раньше Санек, он замер; он просто стоял на коленях и кричал. Те, кто были рядом, тоже получили свой заряд боли, но, согнувшись, как при острой рези в животе или при ударе ногой в пах, они не перестали двигаться; медленно, скрюченно, как ветхие старики, они переставляли свои ноги дальше, оставив своего спутника пылать в одиночестве.
Новая бело-золотая дуга ударила еще ближе к Саньку, между ним и группой бедолаг. Санек понял, что следующей целью будет он.
Новая дуга, яркая, как от электросварки; все дуги исходили из одного и того же места — из центра пожара, с другой, не видимой Саньком стороны. Вид догорающего человека перед ним и осознание того, что с очередным щелчком повторится все, что ему пришлось пережить (и что еще не до конца закончилось) ускорили его сердцебиение. Он увидел, как обгоревшая кисть перевернулась и остатками пальцев вцепилась в закопченную землю; боль от обожженных участков запоздало поступила в мозг. Его левая рука повторила маневр правой. Еще не понимая до конца, что он делает, и внутренне крича себе «нет!», Санек толкнулся вперед всеми четырьмя конечностями и сдвинулся с места. С того, где осталась половина его кожи.
Его сознание разделилось на две части. Одна половина, ослепленная болью, хотела только одного: умереть и прекратить этот кошмар; вторая сообщала ему, что недобитое тело продолжает ползти вперед на лишенном кожи брюхе, хватаясь за землю остатками рук, движимое лишь страхом перед желтой дугой, превращающей человека в факел. Его глаза были плотно зажмурены; боль вытеснила его слух, обоняние и осязание, однако ужас и стремление ползти вперед оказались намного сильнее боли.
Санек полз.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 5
