Фандом: Изумрудный город. Звездолёт «Диавона» готовится к отлёту, а экипаж — к криосну. Рабов-арзаков уже усыпили, очередь — за господами-менвитами.
14 мин, 44 сек 16314
Как же мы непросто привыкали один к другому! Я — к твоим иногда совсем не рабским словам, реакциям, поступкам, ты — к тому, что тебя наконец-то не мучают и не унижают. Но, честно говоря, твои повадки моего, как выражался тогда Вик, фамильного привидения иногда не на шутку раздражали меня. Случалось и так, что мне страшно хотелось наорать на тебя, без жалости оттрепать за волосы, ударить… В общем, поступить так, как иные мои соплеменники поступают с рабами, которые начали много о себе мнить. Но вдруг я натыкался на твой взгляд… и словно укрощённый хищник опускал шерсть на загривке и прятал ощерённые клыки. Как у тебя это получалось — успокаивать одним своим видом, одним взглядом — я и до сих пор не понимаю. Вик утверждает, что это потому, что ты — мегранец, и в тебе наверняка спит какая-нибудь присущая твоему маленькому, но уникальному народу «аномальность». Что ж, всё может быть. Но пока что никаких «аномальностей» я в тебе не наблюдаю. Ну, разве что, кроме твоей невероятной, почти жертвенной покорности и открытости, даже распахнутости любым, даже самым диким приказам. Причём покорности сознательной и, если так можно сказать о лишённом воли рабе — добровольной и принципиальной… Сияющий Сириус, малыш, как же ты выжил с такими принципами там, в лагере? Я же в курсе, ЧТО с тобой вытворяли те ублюдки в его стенах, Вик просветил меня и дал прослушать запись вашего разговора в тот день, когда я привёл тебя к нему на медосмотр. Знаешь, малыш, я — человек не робкого десятка, но даже мне сделалось жутко от того тона, каким ты рассказывал Вику о своих злоключениях. Мой друг, щадя твои чувства, ввёл тебя в транс, чтобы ты мог спокойно, без нервов и истерик поведать ему свою историю… Но слышать этот ровный, спокойный, МЁРТВЫЙ голос, рассказывающий о тех чудовищных непотребствах, что творили над тобой люди одного со мной племени…
Вик тогда правильно сказал: «Мы сделали их своими рабами, но зачем же доходить до такого скотства?», и я даже сейчас помню, с каким возмущением и негодованием он это произнёс.
Бедный мой малыш… И ведь после всего этого ты остался таким, каким я и увидел тебя там, на вытоптанном до каменной монолитности плацу, среди других выставленных на продажу рабов… Взгляд обречённого, но ещё отчаянно надеющегося на чудо зверя, загнанного облавой к последнему рубежу. Свободного, до сих пор не сломленного клеткой и цепями… Да, мой мальчик, я купил тебя потому, что посмотрел в твои глаза. Не смог не купить, не смог пройти мимо.
Но как, во имя всех рамерийских богов, КАК, малыш? Как ты смог вынести всё это? Откуда в тебе, лишённом свободы, воли, памяти и чувств такая железобетонная стойкость? Они же тебя даже не гипнотизировали перед тем, как…
… Этот, уже ставший твоим характерным, жест, когда ты берёшь мою руку, целуешь её и прижимаешься к ней щекой, исполненный благодарности за, как ты выражаешься, возможность жить… Но это не ты, а я должен целовать твои руки, мой мальчик — за всё, что ты сделал для меня. Ты на полном серьёзе считаешь, что я подарил тебе жизнь — что ж, отчасти это и так, если вспомнить всё, что происходило с тобой до того, как ты попал ко мне. Но и ты сделал не менее важное и трудное дело — вернул к жизни меня.
Знаешь, малыш, после трагедии в моей семье я как-то очень резко сдал, замкнулся в себе, приобрёл несвойственные мне ранее привычки, стал жёстким и требовательным к себе и окружающим, потерял вкус к прежним удовольствиям. Даже хотел подать в отставку, но друзья и коллеги уговорили не делать глупостей. Я остался на прежнем месте службы, но того Рахи, которого они знали, больше не было.
Когда произошло подчинение арзаков, я отнёсся к этому факту… скажем так, спокойно. Меня не волновало происходящее за стенами моего осиротевшего дома. К арзакам я всегда относился вполне дружелюбно, часто ездил в Серебряные Горы на ваши фольклорные фестивали. Даже среди друзей было несколько представителей и представительниц твоего народа. Потом они куда-то все подевались, и я иногда даже задавался вопросом: а что с ними со всеми стало после Дня Величия? Задавался… Вот только ничего не делал для того, чтобы узнать об их судьбе. Не до того было. Носился со своей болью, со своим так и не изжитым до конца горем, хотя уже столько лет прошло с тех пор. Дом — служба — спортплощадка — дом — служба — спортплощадка… Так и кружил в этом колесе, куда сам себя загнал. И только слуги как-то отвлекали от невесёлых мыслей. Спустя некоторое время после Дня Величия я всё же купил в дом кухарку и садовника. Не столько потому, что хотел — сколько потому что так было положено мне по статусу. Ну и — да, дом требовал ухода, а организм — нормальной пищи. Болтушка Алита, которая, кажется, могла уговорить даже мой письменный стол вылезти из кабинета и пойти поесть или прогуляться, и немногословный флегматик Исан, оказавшийся не только садовником, но и автомехаником и неплохим партнёром в шахматы — вот и вся домашняя челядь. И хватит с меня — как я тогда считал.
Вик тогда правильно сказал: «Мы сделали их своими рабами, но зачем же доходить до такого скотства?», и я даже сейчас помню, с каким возмущением и негодованием он это произнёс.
Бедный мой малыш… И ведь после всего этого ты остался таким, каким я и увидел тебя там, на вытоптанном до каменной монолитности плацу, среди других выставленных на продажу рабов… Взгляд обречённого, но ещё отчаянно надеющегося на чудо зверя, загнанного облавой к последнему рубежу. Свободного, до сих пор не сломленного клеткой и цепями… Да, мой мальчик, я купил тебя потому, что посмотрел в твои глаза. Не смог не купить, не смог пройти мимо.
Но как, во имя всех рамерийских богов, КАК, малыш? Как ты смог вынести всё это? Откуда в тебе, лишённом свободы, воли, памяти и чувств такая железобетонная стойкость? Они же тебя даже не гипнотизировали перед тем, как…
… Этот, уже ставший твоим характерным, жест, когда ты берёшь мою руку, целуешь её и прижимаешься к ней щекой, исполненный благодарности за, как ты выражаешься, возможность жить… Но это не ты, а я должен целовать твои руки, мой мальчик — за всё, что ты сделал для меня. Ты на полном серьёзе считаешь, что я подарил тебе жизнь — что ж, отчасти это и так, если вспомнить всё, что происходило с тобой до того, как ты попал ко мне. Но и ты сделал не менее важное и трудное дело — вернул к жизни меня.
Знаешь, малыш, после трагедии в моей семье я как-то очень резко сдал, замкнулся в себе, приобрёл несвойственные мне ранее привычки, стал жёстким и требовательным к себе и окружающим, потерял вкус к прежним удовольствиям. Даже хотел подать в отставку, но друзья и коллеги уговорили не делать глупостей. Я остался на прежнем месте службы, но того Рахи, которого они знали, больше не было.
Когда произошло подчинение арзаков, я отнёсся к этому факту… скажем так, спокойно. Меня не волновало происходящее за стенами моего осиротевшего дома. К арзакам я всегда относился вполне дружелюбно, часто ездил в Серебряные Горы на ваши фольклорные фестивали. Даже среди друзей было несколько представителей и представительниц твоего народа. Потом они куда-то все подевались, и я иногда даже задавался вопросом: а что с ними со всеми стало после Дня Величия? Задавался… Вот только ничего не делал для того, чтобы узнать об их судьбе. Не до того было. Носился со своей болью, со своим так и не изжитым до конца горем, хотя уже столько лет прошло с тех пор. Дом — служба — спортплощадка — дом — служба — спортплощадка… Так и кружил в этом колесе, куда сам себя загнал. И только слуги как-то отвлекали от невесёлых мыслей. Спустя некоторое время после Дня Величия я всё же купил в дом кухарку и садовника. Не столько потому, что хотел — сколько потому что так было положено мне по статусу. Ну и — да, дом требовал ухода, а организм — нормальной пищи. Болтушка Алита, которая, кажется, могла уговорить даже мой письменный стол вылезти из кабинета и пойти поесть или прогуляться, и немногословный флегматик Исан, оказавшийся не только садовником, но и автомехаником и неплохим партнёром в шахматы — вот и вся домашняя челядь. И хватит с меня — как я тогда считал.
Страница 2 из 4
