Фандом: Изумрудный город. Звездолёт «Диавона» готовится к отлёту, а экипаж — к криосну. Рабов-арзаков уже усыпили, очередь — за господами-менвитами.
14 мин, 44 сек 16315
Но потом в моём доме появился ты. Лан, Ланур, Волчонок… Я всегда был далёк от мистики, но с некоторых пор мне начало казаться, что это именно мои незабвенные супруга Лай-Сон и мальчики устроили так, чтобы мы с тобой встретились. Иначе, как расценивать все те странные события, что сопровождали меня в той поездке? Одна поломка машины чего стоила!
Ты оказался очень тихим и незаметным рабом. Настолько, что я иногда даже сомневался в твоём присутствии в доме. Однако, мои вещи содержались в идеальном порядке, всё требуемое появлялось под рукой быстро и словно по волшебству, из ниоткуда. Я только и успевал уловить шорох почти беззвучных шагов или движение тени — ломкой и тонкой тени, которая время от времени замирала где-нибудь в тёмном углу и смотрела оттуда на меня, своего хозяина большими внимательными глазами… Странными глазами, в которых было что-то такое, чего нормальным рабам не полагалось по определению.
А потом ты притащил мне ту газету. То есть, нет. Газета была много позже. А до этого…
Лёгкий шорох — тень вдруг стремительно, без позволения покидает свой уютный тёмный угол, куда имеет обыкновение забиваться до очередного приказа погружённого в очередной приступ депрессии господина. Движение рядом с креслом — ты падаешь на колени. Запрокинутое бледное лицо, тёмные глаза (они на самом деле — зеленовато-карие, но сейчас кажутся тёмными) смотрят снизу вверх… Смотрят мне в глаза — не боясь, открыто, настойчиво ищут мой взгляд, и я вижу в них тревогу, беспокойство… страдание… горячее искреннее… участие…
Участие?! Ты, раб…
«Господин… Что я могу сделать для вас, чтобы вам не было так… больно?»
… А потом наступили дни, показавшиеся мне прохладным, освежающим рассветом после тёмной, душной, беспросветной ночи. И рядом был ты, Лан, Ланур, Рассвет. Мой Рассвет! Всегда рядом — как надёжный костыль, готовый подпереть собой неуверенно идущего… Нет. Не костыль. Плечо!
И что мне за дело, что это было плечо раба? Да ты и не был для меня рабом — если уж так разобраться. По крайней мере после того памятного нам обоим вечера, когда я, наконец, проснулся от своей «летаргии», а ты, наконец, научился плавать.
А потом была та газета. «Господин, смотрите, что пишут! Готовят первую межзвёздную экспедицию! Строят звездолёт, который полетит ко вновь открытой планете!» И — тише, возбуждённо блестя устремлёнными в неведомые дали глазами:«Вот бы и вам войти в состав этой экспедиции! Вы же лучший специалист по связи в войсках!»
«О, как бы и мне хотелось полететь к этим далёким, неведомым звёздам!» — слышалось в твоём голосе. С некоторых пор я научился читать тебя, малыш, как раскрытую книгу. Да ты, собственно, всегда был ею, с первого твоего дня в моём доме.
… Ты, похоже, так до сих пор и не понял, мой мальчик, что это не я спас тебя, а наоборот. И что вовсе не ради себя, своих амбиций и своей любви к приключениям я подал заявку в оргкомитет Первой Межзвёздной.
Попасть в состав экспедиции было непросто — отбирали лучших, да и возраст мой уже потихоньку подходил к той точке, что считалась критической для подобных путешествий. Однако, моя квалификация была настолько безупречна, а состояние здоровья — настолько бодрое, что комиссия в конце концов поставила на моей анкете утверждающий штамп. Я радовался, как мальчишка: путешествия некогда были моей страстью, а тут — такое необычное, к другой планете! Что может быть лучшей встряской для того, кто многие годы просидел затворником в своём доме, практически похоронив себя?
Но тут-то я и столкнулся с самым главным препятствием, из-за которого я даже хотел отозвать своё прошение о включении меня в экспедиционный корпус.
Этим условием оказался самый строжайший отбор рабов для экспедиции! Предписано было брать только чистокровных арзаков. Никаких полукровок или хотя бы квартеронов, способных однажды выказать неповиновение. Только чистокровные! Власти и инвесторы проекта не хотели рисковать.
В общем, я сразу, как это услышал, понял, что комиссию ты — мало того, что квартерон, так ещё и мегранец, представитель «неблагонадёжного» субэтноса! — не пройдёшь ни при каких условиях. И кончится для тебя эта комиссия тем, с чего и начался твой путь ко мне — лагерем. А потом — смертью.
Я не мог допустить этого. Я не хотел лишиться тебя, не хотел и расставаться с тобой на долгие годы экспедиции. То, что ты летишь со мной, как не просто личный раб, но ещё и второй связист, мой помощник и ассистент, для меня было само собой разумеющимся, я это даже оговорил в условиях договора.
… Если бы не эти трижды тридцать раз клятые критерии отбора рабов!
Я уже на полном серьёзе хотел отказаться от участия в экспедиции (что было крайне трудно сделать: идея захватила и меня самого). Но тут в дело вмешался Вик-Нар.
Естественно, мой друг был в курсе всего, что происходило, и в курсе всех моих переживаний. Но я и не знал, что у скромного врача одной из многих ВШМС — такие связи!
Впрочем, он этого тоже не знал — до тех пор, пока не наткнулся в списках экспедиционного состава на знакомое имя.
Ты оказался очень тихим и незаметным рабом. Настолько, что я иногда даже сомневался в твоём присутствии в доме. Однако, мои вещи содержались в идеальном порядке, всё требуемое появлялось под рукой быстро и словно по волшебству, из ниоткуда. Я только и успевал уловить шорох почти беззвучных шагов или движение тени — ломкой и тонкой тени, которая время от времени замирала где-нибудь в тёмном углу и смотрела оттуда на меня, своего хозяина большими внимательными глазами… Странными глазами, в которых было что-то такое, чего нормальным рабам не полагалось по определению.
А потом ты притащил мне ту газету. То есть, нет. Газета была много позже. А до этого…
Лёгкий шорох — тень вдруг стремительно, без позволения покидает свой уютный тёмный угол, куда имеет обыкновение забиваться до очередного приказа погружённого в очередной приступ депрессии господина. Движение рядом с креслом — ты падаешь на колени. Запрокинутое бледное лицо, тёмные глаза (они на самом деле — зеленовато-карие, но сейчас кажутся тёмными) смотрят снизу вверх… Смотрят мне в глаза — не боясь, открыто, настойчиво ищут мой взгляд, и я вижу в них тревогу, беспокойство… страдание… горячее искреннее… участие…
Участие?! Ты, раб…
«Господин… Что я могу сделать для вас, чтобы вам не было так… больно?»
… А потом наступили дни, показавшиеся мне прохладным, освежающим рассветом после тёмной, душной, беспросветной ночи. И рядом был ты, Лан, Ланур, Рассвет. Мой Рассвет! Всегда рядом — как надёжный костыль, готовый подпереть собой неуверенно идущего… Нет. Не костыль. Плечо!
И что мне за дело, что это было плечо раба? Да ты и не был для меня рабом — если уж так разобраться. По крайней мере после того памятного нам обоим вечера, когда я, наконец, проснулся от своей «летаргии», а ты, наконец, научился плавать.
А потом была та газета. «Господин, смотрите, что пишут! Готовят первую межзвёздную экспедицию! Строят звездолёт, который полетит ко вновь открытой планете!» И — тише, возбуждённо блестя устремлёнными в неведомые дали глазами:«Вот бы и вам войти в состав этой экспедиции! Вы же лучший специалист по связи в войсках!»
«О, как бы и мне хотелось полететь к этим далёким, неведомым звёздам!» — слышалось в твоём голосе. С некоторых пор я научился читать тебя, малыш, как раскрытую книгу. Да ты, собственно, всегда был ею, с первого твоего дня в моём доме.
… Ты, похоже, так до сих пор и не понял, мой мальчик, что это не я спас тебя, а наоборот. И что вовсе не ради себя, своих амбиций и своей любви к приключениям я подал заявку в оргкомитет Первой Межзвёздной.
Попасть в состав экспедиции было непросто — отбирали лучших, да и возраст мой уже потихоньку подходил к той точке, что считалась критической для подобных путешествий. Однако, моя квалификация была настолько безупречна, а состояние здоровья — настолько бодрое, что комиссия в конце концов поставила на моей анкете утверждающий штамп. Я радовался, как мальчишка: путешествия некогда были моей страстью, а тут — такое необычное, к другой планете! Что может быть лучшей встряской для того, кто многие годы просидел затворником в своём доме, практически похоронив себя?
Но тут-то я и столкнулся с самым главным препятствием, из-за которого я даже хотел отозвать своё прошение о включении меня в экспедиционный корпус.
Этим условием оказался самый строжайший отбор рабов для экспедиции! Предписано было брать только чистокровных арзаков. Никаких полукровок или хотя бы квартеронов, способных однажды выказать неповиновение. Только чистокровные! Власти и инвесторы проекта не хотели рисковать.
В общем, я сразу, как это услышал, понял, что комиссию ты — мало того, что квартерон, так ещё и мегранец, представитель «неблагонадёжного» субэтноса! — не пройдёшь ни при каких условиях. И кончится для тебя эта комиссия тем, с чего и начался твой путь ко мне — лагерем. А потом — смертью.
Я не мог допустить этого. Я не хотел лишиться тебя, не хотел и расставаться с тобой на долгие годы экспедиции. То, что ты летишь со мной, как не просто личный раб, но ещё и второй связист, мой помощник и ассистент, для меня было само собой разумеющимся, я это даже оговорил в условиях договора.
… Если бы не эти трижды тридцать раз клятые критерии отбора рабов!
Я уже на полном серьёзе хотел отказаться от участия в экспедиции (что было крайне трудно сделать: идея захватила и меня самого). Но тут в дело вмешался Вик-Нар.
Естественно, мой друг был в курсе всего, что происходило, и в курсе всех моих переживаний. Но я и не знал, что у скромного врача одной из многих ВШМС — такие связи!
Впрочем, он этого тоже не знал — до тех пор, пока не наткнулся в списках экспедиционного состава на знакомое имя.
Страница 3 из 4
