Эта история приключилась конкретно со мной. Не со знакомым знакомого и не дальним родственником. Это моя персональная загадка. Моя история. Или три разные истории? Мне очень хочется верить, что разные. Что между ними нет связи. Лавкрафт часто предупреждал: не надо лишний раз соединять кусочки между собой. Такая мозаика может получиться, что крыша улетит в тёплые края.
Добавить в моё избранное
13 мин, 26 сек 4007
Хорошо, что палец себе ножом не оттяпал. В коридоре послушались шаги: Стас возвращался с добычей. А что, если сейчас не он один рассчитывает на удачную куриную охоту? План созрел мгновенно. Я поспешил на перехват.
— Василий, а что Вы здесь делаете? Не боитесь, что опять курицу украдут?
— Вот именно, Сташескес. Больше того, я уверен, что шутник попытается повторить фокус. И если это ариец, то мы его быстро поймаем. Замрите и не отсвечивайте.
Комната эфирного воина располагалась как раз по соседству с кухней, поэтому заподозрить антисемита в хулиганстве представлялось логичным. Мы прижались к стене между двумя тактическими пунктами: входа в арийский штаб и зияющего кухонного проёма. До ремонта никаких дверей на кухнях не водилось, только деревянные контуры косяков.
— Василий, Вы это слышите?
Я слышал. На кухне кто-то возился и чавкал.
— Не понял. Как он мимо проскользнул?
— Может, это особая арийская магия?
— Я ему покажу магию. Сыроед, блин. У Вас мобильный с собой?
У Стаса была старая Нокиа с очень мощным фонариком. Ей я и воспользовался. Подкравшись к дверному проему и выждав момент, я врубил яркий свет и буквально прыгнул в самый центр кухни.
— Всем стоять, не двигаться! Масонская тайная полиция! Руки за голову, курицу на место!
Станислав зашёл следом. Кроме нас, в помещении никого не было. Совсем. Даже под столом. Я пошурудил лучом по стенам и плиткам пола. Никого. А это что такое?
— Так, Стас. А сейчас мы быстро забираем отсюда всё ценное и уходим.
Уже в комнате, поставив сковородку с полусырой птицей на подоконник, я объяснил соседу такое поспешное бегство.
— Я когда фонариком по полу шарил, наткнулся на свежую полуобглоданную кость. Мы кому-то испортили ночную трапезу. Не хочу проверять, насколько хватит у воришки аппетита.
Стас осознал серьёзность ситуации и даже не стал выдвигать какие-либо относительно рациональные версии: про крыс или про возможность втиснуться между второй плитой и стеной. Наутро обнаружилось, что кость кто-то обглодал до конца, а вот лук так и остался лежать нетронутой грудой эргодических поверхностей.
Больше я в условиях повышенной темновой опасности кулинарией не занимался.
Почему же вспомнил об этой истории? Да мало того, начал говорить про какую-то мозаику? Потому что есть ещё третий кусок головоломки. И мне очень хочется, чтобы эти куски никогда не соединились. Хотя кого я обманываю?
Сессия продолжалась, горячую воду восстановили, отопление постепенно входило во вкус, иней на окнах по-прежнему был с двух сторон, напряжение скакало уже не так яростно. Администрация студгородка, войдя в положение студентов, разумно решило не бороться с нагревательными приборами. Честь им и хвала за это, ибо во многих вузах до сих пор господствует совково-гулаговские порядки.
А как снизить нагрузку на энергосистему в постоянно освещенной общаге? Правильно, снизить интенсивность освещения. Вместо сорока ламповых дивизий в коридорах осталось работать пять. Ученье — свет, а неученье — приятный полумрак. Особенно когда возвращаешься после затянувшегося экзамена. Глубокий зимний вечер, значит, всё та же темень.
Поднимаюсь по лестнице, смотрю куда-то не то перед собой, не то под ноги. И вдруг замечаю невдалеке движение. Поднимаю взгляд — иллюзия никуда не исчезает. В тусклом свете парочки желтоватых ламп кто-то торопится скрыться от моего любопытного взора. Кто? А вот это сказать очень трудно.
Первое впечатление — старушка в тёмно-коричневом тряпье. Низенькая, кривенькая, лохматенькая. Хромает, подволакивает одну ногу, спотыкается. И такое иррациональное омерзение, что хочется чем-нибудь в неё кинуть. Как будто выгребли из-под плинтуса пласт засаленных слипшихся волос и остатков пищи.
А время-то как назло замедлилось. Это тебе не боковым зрением домовых ловить. Каждое движение этой старушки видно очень чётко, детально, резко. И при всём при том, ничего конкретного сказать нельзя. Ну непонятно, кто это такой улепетывает.
Второе впечатление — резкая асимметрия тела. Не просто так она одну ногу волочит. А потому, что вторая нога у неё раза в два больше. Или вообще заменяет собой тело. Помните сказки о бабе Яге? В ступе летит, помелом от воздуха отталкивается? Вот на первый взгляд это была баба — Яга. А как присмотришься — так бежит такая лохматая ступа, отталкиваясь от пола метлой.
Наконец, цветовая гамма. Лампа работает исправно, льёт по коридору желтоватый свет, вполне достаточный, чтобы рассмотреть таблички с номерами на дверях. Прямо по световому коврику бежит эта старушка (или ступа?). И совершенно непонятно: она свет отражает или поглощает? Она прозрачная или плотная? Тёмно-коричневая сальная текстура, вся в движении и больных бликах, как болотная тина. Потом уже до меня доходит, что сквозь эту фигуру видно дверь угловой комнаты.
— Василий, а что Вы здесь делаете? Не боитесь, что опять курицу украдут?
— Вот именно, Сташескес. Больше того, я уверен, что шутник попытается повторить фокус. И если это ариец, то мы его быстро поймаем. Замрите и не отсвечивайте.
Комната эфирного воина располагалась как раз по соседству с кухней, поэтому заподозрить антисемита в хулиганстве представлялось логичным. Мы прижались к стене между двумя тактическими пунктами: входа в арийский штаб и зияющего кухонного проёма. До ремонта никаких дверей на кухнях не водилось, только деревянные контуры косяков.
— Василий, Вы это слышите?
Я слышал. На кухне кто-то возился и чавкал.
— Не понял. Как он мимо проскользнул?
— Может, это особая арийская магия?
— Я ему покажу магию. Сыроед, блин. У Вас мобильный с собой?
У Стаса была старая Нокиа с очень мощным фонариком. Ей я и воспользовался. Подкравшись к дверному проему и выждав момент, я врубил яркий свет и буквально прыгнул в самый центр кухни.
— Всем стоять, не двигаться! Масонская тайная полиция! Руки за голову, курицу на место!
Станислав зашёл следом. Кроме нас, в помещении никого не было. Совсем. Даже под столом. Я пошурудил лучом по стенам и плиткам пола. Никого. А это что такое?
— Так, Стас. А сейчас мы быстро забираем отсюда всё ценное и уходим.
Уже в комнате, поставив сковородку с полусырой птицей на подоконник, я объяснил соседу такое поспешное бегство.
— Я когда фонариком по полу шарил, наткнулся на свежую полуобглоданную кость. Мы кому-то испортили ночную трапезу. Не хочу проверять, насколько хватит у воришки аппетита.
Стас осознал серьёзность ситуации и даже не стал выдвигать какие-либо относительно рациональные версии: про крыс или про возможность втиснуться между второй плитой и стеной. Наутро обнаружилось, что кость кто-то обглодал до конца, а вот лук так и остался лежать нетронутой грудой эргодических поверхностей.
Больше я в условиях повышенной темновой опасности кулинарией не занимался.
Почему же вспомнил об этой истории? Да мало того, начал говорить про какую-то мозаику? Потому что есть ещё третий кусок головоломки. И мне очень хочется, чтобы эти куски никогда не соединились. Хотя кого я обманываю?
Сессия продолжалась, горячую воду восстановили, отопление постепенно входило во вкус, иней на окнах по-прежнему был с двух сторон, напряжение скакало уже не так яростно. Администрация студгородка, войдя в положение студентов, разумно решило не бороться с нагревательными приборами. Честь им и хвала за это, ибо во многих вузах до сих пор господствует совково-гулаговские порядки.
А как снизить нагрузку на энергосистему в постоянно освещенной общаге? Правильно, снизить интенсивность освещения. Вместо сорока ламповых дивизий в коридорах осталось работать пять. Ученье — свет, а неученье — приятный полумрак. Особенно когда возвращаешься после затянувшегося экзамена. Глубокий зимний вечер, значит, всё та же темень.
Поднимаюсь по лестнице, смотрю куда-то не то перед собой, не то под ноги. И вдруг замечаю невдалеке движение. Поднимаю взгляд — иллюзия никуда не исчезает. В тусклом свете парочки желтоватых ламп кто-то торопится скрыться от моего любопытного взора. Кто? А вот это сказать очень трудно.
Первое впечатление — старушка в тёмно-коричневом тряпье. Низенькая, кривенькая, лохматенькая. Хромает, подволакивает одну ногу, спотыкается. И такое иррациональное омерзение, что хочется чем-нибудь в неё кинуть. Как будто выгребли из-под плинтуса пласт засаленных слипшихся волос и остатков пищи.
А время-то как назло замедлилось. Это тебе не боковым зрением домовых ловить. Каждое движение этой старушки видно очень чётко, детально, резко. И при всём при том, ничего конкретного сказать нельзя. Ну непонятно, кто это такой улепетывает.
Второе впечатление — резкая асимметрия тела. Не просто так она одну ногу волочит. А потому, что вторая нога у неё раза в два больше. Или вообще заменяет собой тело. Помните сказки о бабе Яге? В ступе летит, помелом от воздуха отталкивается? Вот на первый взгляд это была баба — Яга. А как присмотришься — так бежит такая лохматая ступа, отталкиваясь от пола метлой.
Наконец, цветовая гамма. Лампа работает исправно, льёт по коридору желтоватый свет, вполне достаточный, чтобы рассмотреть таблички с номерами на дверях. Прямо по световому коврику бежит эта старушка (или ступа?). И совершенно непонятно: она свет отражает или поглощает? Она прозрачная или плотная? Тёмно-коричневая сальная текстура, вся в движении и больных бликах, как болотная тина. Потом уже до меня доходит, что сквозь эту фигуру видно дверь угловой комнаты.
Страница 3 из 4
