Фандом: Гарри Поттер. У каждого из нас есть воспоминания, которые дороже любых денег…
37 мин, 9 сек 558
И задумалась, что Люциус, быть может, не так уж и не прав. В последние дни по какой-то причине здесь вспоминалось только самое плохое. Например, тот вечер, когда они впервые поссорились, а она его ударила. Гермиона помнила этот вечер так, будто он был вчера. И боль, которую причиняли его слова, разочарование, обида — он говорил, что любит её, но не желал разводиться, предавать женщину, которая не понимала его, изводила изо дня в день и винила во всех грехах. Нет, конечно, Малфой совершил немало ошибок в силу своего непростого характера и чистокровного воспитания — он не признавал слабость, компромиссы, снисходительность. И всё же, наверное, следовало ждать большего понимания от женщины, с которой провёл более двадцати лет в браке. Она никогда бы не стала заводить разговоры о разводе, если бы знала, что после войны Люциус счастлив с Нарциссой. От неприятных воспоминаний лицо исказила болезненная гримаса.
Гермиона вернулась домой с тяжелым сердцем и гудящей головой. Такое ощущение, что она только что участвовала в боевых действиях и исчерпала все свои силы. Опустошение и горький осадок — всё, что осталось у неё на душе в тот вечер. И несмотря на то, что они расстались мирно, попросив друг у друга прощения, добравшись до собственной кровати, она заплакала. Запоздалые слёзы градом хлынули из глаз. Гермиона свернулась калачиком, обняв подушку, и накрылась одеялом с головой.
Она любила Люциуса и знала совершенно точно, что никогда больше никого не полюбит так. Всё, чего она хотела — быть рядом с ним и день и ночь, рассказать о своем счастье друзьям и врагам, не прятаться больше в особняке в Годриковой Впадине. Они ведь ни разу не появлялись в обществе вместе, всё, что у них было — старый дом. Он значил для неё гораздо больше того места, где Гермиона выросла, пожалуй, даже больше Хогвартса. Там она чувствовала себя хозяйкой, женой, любимой — только там. Будто приходя туда по вечерам, попадала в параллельный мир. Но реальность оставалась реальностью, тут Люциус прав — нужно отделить мух от котлет, то есть, любовь от реальной жизни. Как долго ещё сможет она терпеть это? Знать, что после их безумных ночей он возвращается к собственной жене. И пусть они не делят постель, пусть они даже не разговаривают друг с другом, но Люциус Малфой принадлежит Нарциссе, а не ей, Гермионе! Всё зашло слишком далеко, эмоциональная связь между ними становится сильнее изо дня в день, и чем дальше, тем сложнее будет её разорвать. Но если ничего не изменится, то придётся это сделать! И уж лучше сейчас, когда в жизни наступил новый этап, когда Гермиона начнёт трудиться, займется карьерой и сумеет закрыться работой, как щитом, оставляя для страданий лишь ночь.
Решившись, она вынырнула из-под одеяла, глотая свежий воздух. Слёзы на лице постепенно высыхали. Она не представляла, как будет жить без Люциуса Малфоя, но здравый смысл подсказывал, что время пришло.
Отправить записку Гермиона не решалась половину дня. Она была уверена, что не следует с ним встречаться. Это трусость, низкая и подлая, но сказать ему, глядя в глаза, что уходит, было выше её сил. Гермиона смутно представляла, как оскорбит Люциуса подобное «прощальное письмо», но догадывалась, что разговор тет-а-тет станет невыносимой пыткой для обоих, а она так и не решится прекратить всё.
Ответ пришёл почти моментально. Люциус просил… нет, он требовал! Требовал, чтобы она немедленно явилась в дом в Годриковой Впадине, иначе он придёт к ней сам, и будет только хуже. Чувствуя, что сделала огромную глупость, Гермиона всё на той же записке отправила всего одну фразу «Я скоро буду», и, скрипя зубами от беспомощности и немалой доли ужаса, начала одеваться. Что же, похоже, всё-таки придётся встретиться с ним лицом к лицу, и лучше бы ей держать себя в руках, притворяясь хладнокровной и безразличной.
«Либо он разведётся и будет со мной, либо это — конец. У подобных отношений будущего нет».
Люциус ждал её в холле второго этажа. По его лицу было невозможно что-либо понять, но Гермиона была уверена, что он в бешенстве. Не зная, с чего начать разговор, она вздохнула, констатируя факт:
— Ты хотел меня видеть…
— Никогда не подозревал, что представители славного Дома Гриффиндор могут быть настолько трусливы, — его ноздри слегка раздувались, Малфой и не думал сдерживать ярость.
Ей казалось, что эта ярость жжет его изнутри. О, да… Гермиона догадывалась, что, как никто другой, может сделать ему больно. По-настоящему больно. И не знала, что ответить.
«Он прав. Он тысячу раз прав — я трусиха! И даже не могу предъявить ему свой ультиматум: либо я, либо Нарцисса…»
— Так ты о трусости хотел поговорить со мной? — глядя на расстёгнутый воротник его рубашки, тихо спросила она.
Гермиона вернулась домой с тяжелым сердцем и гудящей головой. Такое ощущение, что она только что участвовала в боевых действиях и исчерпала все свои силы. Опустошение и горький осадок — всё, что осталось у неё на душе в тот вечер. И несмотря на то, что они расстались мирно, попросив друг у друга прощения, добравшись до собственной кровати, она заплакала. Запоздалые слёзы градом хлынули из глаз. Гермиона свернулась калачиком, обняв подушку, и накрылась одеялом с головой.
Она любила Люциуса и знала совершенно точно, что никогда больше никого не полюбит так. Всё, чего она хотела — быть рядом с ним и день и ночь, рассказать о своем счастье друзьям и врагам, не прятаться больше в особняке в Годриковой Впадине. Они ведь ни разу не появлялись в обществе вместе, всё, что у них было — старый дом. Он значил для неё гораздо больше того места, где Гермиона выросла, пожалуй, даже больше Хогвартса. Там она чувствовала себя хозяйкой, женой, любимой — только там. Будто приходя туда по вечерам, попадала в параллельный мир. Но реальность оставалась реальностью, тут Люциус прав — нужно отделить мух от котлет, то есть, любовь от реальной жизни. Как долго ещё сможет она терпеть это? Знать, что после их безумных ночей он возвращается к собственной жене. И пусть они не делят постель, пусть они даже не разговаривают друг с другом, но Люциус Малфой принадлежит Нарциссе, а не ей, Гермионе! Всё зашло слишком далеко, эмоциональная связь между ними становится сильнее изо дня в день, и чем дальше, тем сложнее будет её разорвать. Но если ничего не изменится, то придётся это сделать! И уж лучше сейчас, когда в жизни наступил новый этап, когда Гермиона начнёт трудиться, займется карьерой и сумеет закрыться работой, как щитом, оставляя для страданий лишь ночь.
Решившись, она вынырнула из-под одеяла, глотая свежий воздух. Слёзы на лице постепенно высыхали. Она не представляла, как будет жить без Люциуса Малфоя, но здравый смысл подсказывал, что время пришло.
Отправить записку Гермиона не решалась половину дня. Она была уверена, что не следует с ним встречаться. Это трусость, низкая и подлая, но сказать ему, глядя в глаза, что уходит, было выше её сил. Гермиона смутно представляла, как оскорбит Люциуса подобное «прощальное письмо», но догадывалась, что разговор тет-а-тет станет невыносимой пыткой для обоих, а она так и не решится прекратить всё.
Ответ пришёл почти моментально. Люциус просил… нет, он требовал! Требовал, чтобы она немедленно явилась в дом в Годриковой Впадине, иначе он придёт к ней сам, и будет только хуже. Чувствуя, что сделала огромную глупость, Гермиона всё на той же записке отправила всего одну фразу «Я скоро буду», и, скрипя зубами от беспомощности и немалой доли ужаса, начала одеваться. Что же, похоже, всё-таки придётся встретиться с ним лицом к лицу, и лучше бы ей держать себя в руках, притворяясь хладнокровной и безразличной.
«Либо он разведётся и будет со мной, либо это — конец. У подобных отношений будущего нет».
Люциус ждал её в холле второго этажа. По его лицу было невозможно что-либо понять, но Гермиона была уверена, что он в бешенстве. Не зная, с чего начать разговор, она вздохнула, констатируя факт:
— Ты хотел меня видеть…
— Никогда не подозревал, что представители славного Дома Гриффиндор могут быть настолько трусливы, — его ноздри слегка раздувались, Малфой и не думал сдерживать ярость.
Ей казалось, что эта ярость жжет его изнутри. О, да… Гермиона догадывалась, что, как никто другой, может сделать ему больно. По-настоящему больно. И не знала, что ответить.
«Он прав. Он тысячу раз прав — я трусиха! И даже не могу предъявить ему свой ультиматум: либо я, либо Нарцисса…»
— Так ты о трусости хотел поговорить со мной? — глядя на расстёгнутый воротник его рубашки, тихо спросила она.
Страница 7 из 11
