Стая

Мы разошлись, и я встал напротив таунтонского корнербека. Он смотрел в небо, будто надеялся получить инструкции от Господа Бога. На счет «два» я сделал обманное движение, как будто собирался побежать к центру поля и ринулся вдоль боковой линии. Никто меня не прикрыл, и, когда мяч полетел ко мне сверху, из света прожекторов, я подумал, что тут и настал момент сатори. Я поймал мяч, но ребята малость перестарались с передачей, и я, потянувшись за мячом, потерял равновесие и упал за двадцаткой.

Это защитников Таунтона не остановило. Они и ухом не повели, когда я поймал мяч, но теперь бросились ко мне на невероятной скорости. Их контуры расплылись, словно они не бежали, а летели над травой. На меня набросились целых трое, но ударов я почти не почувствовал — только укол. Пытаясь высвободиться, я заметил, как в груди парня, прижавшего меня к земле, открылся лимонно-желтый глаз — подмигнул и снова пропал, — а еще вопли толпы перекрыл характерный крик: «Пи-ип!» Я вскочил на ноги, испуганный и ошеломленный. Моя форма была испещрена мелкими дырочками.

Рефери показал таунтонцам флажок за необоснованную жестокость и отчитал игроков, обещая удалить их с поля. Не обращая на него никакого внимания, они тяжело поднялись с земли и отошли на негнущихся ногах. Я показал рефери свою форму, но он был зол на весь мир и сказал, чтобы я заткнулся и шел играть. Я сказал ребятам, что происходит что-то непонятное, но Джастин был весь в мечтах о голе и пропустил мои слова мимо ушей. После штрафного мы завладели мячом на таунтонской девятиярдовой линии — Джастин, вопреки инструкциям Татла, передачи делать не стал. И тут Тони Баджен, наш правый такл, ахнул: «Ни фига себе!»

Таунтонские воины, игроки на поле и боковой линии, рассыпались — разлетелись на хлопающих крыльями граклов. Костюмы, шлемы, тела — все до последней мелочи состояло из птиц, невероятным образом слепившихся в самые сложные формы, и теперь они распались. Шлем раскрылся блестящими крыльями, как цветок. Цифры 3 и 6 оторвались от фуфайки, расправились и превратились в двух летящих ко мне птиц — из открывшегося проема вылетели и другие; обезглавленный «воин» обратился в ничто, распадаясь от шеи, как в ускоренной и запущенной в обратной прокрутке видеозаписи строительства небоскреба; четыре передних защитника взорвались птичьей шрапнелью.

Испуганные, но завороженные этим зрелищем, мы отступили к центру поля, а граклы взмыли в воздух, окончательно рассеяв останки наших противников. Некоторые птицы сели на таунтонский автобус, облепив его бока и крышу, как ряд сгорбленных, молчаливых зрителей, а остальные взлетели выше фонарей, присоединившись к стае, смерчем кружившей по небу. С трибун послышались крики. Группы болельщиков в толпе тоже растворялись, оставляя на рядах пустые проплешины, — люди заработали локтями, отчаянно проталкиваясь к выходу. Мне захотелось последовать за ними, но я словно прирос к месту, уставившись в кружащийся мрак над полем. Стало темно и душно, как будто на голову натянули одеяло, и причина этого вскоре выяснилась.

Смерч над полем был стаей граклов — несметные тонны перьев, полых костей и жилистого мяса, — когда он снизился до фонарей, воздух загустел от их кислого запаха. Они опускались все ниже и ниже, кружась и кружась, заслоняя свет, так что прожекторы тускло мерцали сквозь черные крылья, как солнце сквозь мутную воду.

Мне уже было не видно вывески на Тодл Хаусе над восточным краем поля, и я понял, что стая отделила нас от остального мира. Зрители высыпали с трибун на поле. Музыкальные инструменты команды поддержки рассыпались по траве. Кто-то наступил на валторну, раздавил колокольчики. Чирлидер Бет Паг проползла мимо нас, пряди волос прилипли к ее перекошенному лицу — когда я попытался помочь ей встать, она с визгом оттолкнула мою руку. Люди упали на колени, плача и молясь. Некоторые, прикрываясь от падающего сверху помета, косились на птиц.

Их были миллионы. Плотная, вонючая, многослойная стая, похоже, поднималась до самого неба. Крылья плескались, как волны в океане, птичьи крики терзали уши, как скрежет ржавого железа, так что человеческие вопли ужаса было едва слышно. Граклы спустились еще ниже, накрыв поле крышей из черных, клубящихся тел, полностью заслонили свет, и я растянулся на траве лицом вниз, уверенный, что меня растерзают, раздавят или унесут, как дочь Эмми Карлайл, и сбросят с высоты.

Но когда я снова поднял голову — всего через минуту-другую, — стая уже поднялась над прожекторами и продолжала отдаляться, пока совсем не исчезла из виду, осталась только горстка граклов, кружащих в небе, и еще несколько птиц сидело на крыше таунтонского автобуса. А потом сам автобус взорвался и исчез в круговороте фиолетово-черных крыльев, лимонных глаз и острых клювов, из которых он состоял, и мы остались одни, меньше тысячи человек, забрызганных птичьим пометом. Еще не оправившись от пережитого ужаса, мы бродили по полю в поисках друзей и родных. Мне искать было некого, кроме Дойля, но его нигде не было видно.