Стигма свободы

— Не понимаю, отчего наша спортивная гордость, один из лучших — нет, самый лучший знаток теории, — неторопливо и веско говорит отцов друг, — так рвётся стать простым помощником солиситора со средним спецобразованием и мизерной практикой. Это же просто нелепо… прошу прощения — абсолютно вне логики. Алехан, да скажите сыну. Его примут в нашей с вами альма матер если не буквально с распростертыми объятиями, то, во всяком случае, как вашего духовного наследника. И со вступительными экзаменами поспособствуют, и в хорошее землячество определят, и чуть позже в эту нынешнюю… бета-каппа-гамма рекомендуют. Семейные традиции ныне ценятся как никогда.

— Я бы мог объяснить, Петрас, — возражает Алексей Романович со всей возможной в данном случае учтивостью.

— Однако не уверен, что истолкование мыслей моего детища покажется вам достаточно разумным. Снова девица-красавица, как всегда. Возможно, красавицей назвать ее было бы опрометчиво — но вполне опытный практик. Адвокатесса для бедных.

— Можно подумать, вас, Роман, в монастырь упекут, — смеется ректор.

— Знаете что? В этом году мы впервые после долгого перерыва принимаем по квоте женщин. Самую гимназическую и гимнастическую элиту: медалистки, красавицы, умницы! Для них, разумеется, будет основан особый колледж. А стажироваться вам никто не помешает: нынешнее поколение молодых прямо помешано на независимости от родительской толстой мошны.

— Не такая уж она у папаши толстая, — улыбается Роман.

— Стипендии и гранты получившим самые высокие баллы, — веско парирует Петр Яковлевич.

— Что же, — юноша пожимает плечами и широко разводит руки в прощальном жесте.

— Считайте, вы меня уломали. Теперь доламывайте за моей спиной.

Когда он удаляется — чуть развязной походкой — старшие с хитрецой переглядываются.

— Петр, а ну признавайтесь, в чем там дело, — говорит Алексей Романович.

— Проще пареной… этой самой, репы, Алеханище, — отвечает ректор.

— Дочка моя в него втрескалась по самые ушки. Долго ли, когда дружим семьями? Твоя супруга, между прочим, во главе женского заговора. Это она вытянула у Розалин всю подноготную.

— Вот кто настоящая красавица, не то что моя дальняя родня по первой жене, — вздыхает Алексей Романович.

— Умница и с характером железной леди Маргарет. Свезло моему дурню ни за что ни про что.

Они все больше приучаются уснащать свою речь экзотическими словечками: Петр — по последней моде, Алексей — по давнему велению души. Это как глоток свободы в царстве необходимости.

Роман Алексеевич, профессор юридических наук, имеющий громкую репутацию сугубо кабинетного ученого, сидит поздно вечером за низким столом для ноутбука, но отчего-то отодвинул «машинку» и сплошь исписывает тяжелую, плотную бумагу с водяными знаками старомодным железным пером, то и дело макая его в фиолетовые чернила и обтирая мягкой тряпицей. Нажим не совсем идеален, сколько ни тренируйся по древним прописям, но буквы ложатся ровно, начертания обладают приятной округлостью. Строки чуть изгибаются к правому верхнему углу, между знаками разрывы — какого мнения, интересно, был бы графолог? Или будет? Или вообще не он, а специалист совершенно другого профиля? Праздные мысли, обрывает он себя, сдвигая на лоб черепаховую оправу с хрустальными линзами. Нынче таких агрегатов почти никто не надевает, только астигматизм и разнобой в диоптриях — плюс на минус — не дозволяют ему гелевидных линз. Тут любые деньги бессильны. Профессиональная хворь, причем почтенная — оттого и не хочет Роман Алексеевич ложиться на операцию, как ни уговаривают его домочадцы.

— Что-то мой муженек в последнее время увлекся каллиграфией, — жена подходит к нему со спины, обхватывает ладонями, клюет носом в лысинку.

— Полезное хобби, мой дружок, — откликается он, но не поворачивается вместе с креслом, как обыкновенно, чтобы ответить на поцелуй.

— Напрямую связано с работой в архивах. И, пожалуйста, не заглядывай через плечо — я думаю о том, что пишу, как это ни странно.

Розалинда Петровна не привыкла к такому вольному обращению — она, многолетняя генеральша при штатском супруге, мать четверых прекрасных детей. Просто красивая женщина с тонкой талией и стройными ногами, в рыжих волосах которой — ни одного седого волоса. Кумир младших научных сотрудников, что ходят под рукой мужа, и царица старших.

Итак, она было открывает бледно-розовые губы, чтобы произнести ласковую отповедь, но тут ее супруг выворачивается из рук, присыпает уже готовый документ мелким речным песком по всему тексту — такая промокашка — и резво берёт с места.

А ведь буквы и без песка почти невозможно прочитать: какие-то извивы, хитрые росчерки, похожие то на лассо, то на кнут. Лишь одну пиктограмму в самом конце угадывает потрясённая Розали.

Овальный щит, пересечённый тёмной вертикалью. Прямой клинок, изображенный остриём вниз, крушит стальные звенья, вдрызг разбивает тончайшие цепи, уложенные вокруг него наподобие стеклянно блестящей сетки.

Старый символ свободы на грани смерти.

— Ох. Ты уверен, что это не запретно? Не беззаконно?