Не помню, сколько мне было, когда меня впервые туда отправили, но с тех пор, как себя помню, я уже не пытался убежать из подвала. То есть он существовал как бы всегда — как папа, мама и брат на Новый Год. Даже Кристина появилась потом, ее появление я прекрасно помню, а вот появление в моей жизни Страшного Жуткого Подвала — нет…
47 мин, 33 сек 4216
Но и белых крыс, Констанции и д«Артаньяна, купленных в тот же день в зоомагазине» в нагрузку«, тоже не стало. Они прожили чуть дольше, потому что мама боялась крыс и запрещала держать их в квартире — только в подвале. Так что мамина мышебоязнь, как называл это свойство психики папа, подарила Констанции и д» Артаньяну пару лишних недель жизни… Но вот и они ушли в свой зверюшный рай. Я не успел даже оплакать их как следует, закрыв за ними дверцу утилизатора, потому что наступала новая беда, тревожно заставляя колотиться сердце. Я загнал поглубже этого психопата и паникера Витора, и занялся делом: лечением сестры. И Витторе отделился, и перестал существовать, потому что сейчас в этом мире оставались лишь мы двое: я и Кристина, и надо было во что бы то ни стало сохранить ее хрупкую жизнь, сохранить, сохранить, сохранить…
У меня, конечно, была аптечка — на самые простые случаи. Что с Кристей, чем ее лечить — я не знал. Гладил по влажным волосикам, целовал в горячий лобик, а она орала, орала и орала — утром, днем, вечером, и я двое суток спал урывками. Потом, кажется, перестал спать совсем. Одно утешало — раз кричит, значит, жива. Можно подремать. Когда Кристя замолкала, захлебнувшись плачем или забывшись неспокойным сном, я вскакивал как ужаленный от этой внезапно воцарявшейся звонкой тишины.
Пытался почаще менять подгузники, поил молочком и какими-то порошками «для младенцев», отдельно упакованными мамой. Вряд ли это было что-то сильное. Кристине становилось все хуже, и что делать — я не представлял. Закралась мысль: а так ли хороша защита, и не началась ли у Кристи лучевая болезнь? И есть да, то через сколько мы умрем?
Я очень боялся умереть первым и оставить сестренку одну, как того солдата с перебитым позвоночником в расщелине горного хребта. Ведь девочка не дотянется даже до бутылочки с молоком.
Все чаще подходя к железной двери, я думал: что за мир там? Умрем мы сразу или найдем врачей? Остался хоть кто-то, кроме выжженных на бетоне теней? Я видел такие белые тени в разделе про катастрофы.
И еще однажды возникла мысль.
А вдруг дверь вообще не откроется?
Мысль возникла из ниоткуда и сразу заколотила в виски маленькими молоточками. В ушах стало звонко-звонко, а ноги стали ватными, и захотелось сесть.
Собственно, почему бы ей, под завязку напичканной электроникой, не сломаться от какого-нибудь электромагнитного импульса? И мы вырастем здесь, с Кристинкой, если она не умрет, и родим детей, и интересно, сколько человек выдержит эта маленькая подземная колония? И сможем ли мы сделать подкоп, или разобрать стену, как братьевгримовская дева Малейн?
Все-таки, когда оставался выбор — умереть там или умирать здесь, было проще. Но совсем без выбора? Я ощутил себя в комфортабельном, высокотехнологичном гробу с полным циклом самоочистки.
А если Кристина умрет, мне придется спустить ее в утилизатор.
От этой идеи я на мгновение перестал дышать. Если дверь не откроется, а сестра умрет, мне придется что-то делать с ее трупом! Положить в пасть утилизатора, рядом с памперсами и коробочками от лекарств. Нажать «пуск». И через секунду остаться одному.
Можно еще положить в холодильник. Витторе будет хохотать — пока у меня окончательно не съедет крыша.
… Я ждал бесконечность. Если ты вне системы координат, бесконечность — это всего лишь значок на листе; бесконечность — это все лишь два или три дня, когда жар в маленькой младенческой головке то спадает, но нарастает снова. Если в аду есть сковородки, вечность достаточно сжать в несколько часов, ведь человек никогда не доберется до конца этой пытки, как Ахиллесу не дано догнать черепаху…
Я пережил бесконечность. Кристинка ныла и плакала, а я с холодком в спине думал об убегающих секундах ее жизни. И если что-то не сделать прямо сейчас, прямо сегодня, очень срочно — она умрет. А это — навсегда. Это как трепещущие рыбки среди на взрезанном полу.
Надо было решать. Но вместо внятных раздумий получалась какая-та мешанина. Почему-то в голову постоянно лезли узники замка Иф и эта несчастная дева Малейн, сбивающая ноги в кровь по руинам своего королевства. Вот идиотка, заметьте: семь лет ждала короля-папу, и только когда стала кончаться еда, до бедняжки-принцессы дошло, что надо вылезать наружу самой. Ну ладно, у них кузены на кузинах женились, вырождение, деградация. И вообще принцессам мозги не положены. Но я-то почему здесь сижу, как дурак, и дверь не могу открыть? Почему я забрался в сюжет этой дурацкой сказки, и не могу с ним порвать, как рвутся глупые, неудачные рисунки, как рвется веревка, давая висельнику надежду на помилование — или отсрочку… И я нашел компромисс: я буду ждать. Еще немного. Еще одну вечность. Ровно два дня. И если за два дня за нами никто не придет, мы выйдем. И установил таймер — с точностью до секунды.
На 21 часу 43 минуте 27 секунде ожидания, когда я сидел у двери, вперив в нее неподвижный взгляд, и считая мгновения, дверь распахнулась. Я почти не испугался. Это кто-то, кто знал, как ее открывать.
У меня, конечно, была аптечка — на самые простые случаи. Что с Кристей, чем ее лечить — я не знал. Гладил по влажным волосикам, целовал в горячий лобик, а она орала, орала и орала — утром, днем, вечером, и я двое суток спал урывками. Потом, кажется, перестал спать совсем. Одно утешало — раз кричит, значит, жива. Можно подремать. Когда Кристя замолкала, захлебнувшись плачем или забывшись неспокойным сном, я вскакивал как ужаленный от этой внезапно воцарявшейся звонкой тишины.
Пытался почаще менять подгузники, поил молочком и какими-то порошками «для младенцев», отдельно упакованными мамой. Вряд ли это было что-то сильное. Кристине становилось все хуже, и что делать — я не представлял. Закралась мысль: а так ли хороша защита, и не началась ли у Кристи лучевая болезнь? И есть да, то через сколько мы умрем?
Я очень боялся умереть первым и оставить сестренку одну, как того солдата с перебитым позвоночником в расщелине горного хребта. Ведь девочка не дотянется даже до бутылочки с молоком.
Все чаще подходя к железной двери, я думал: что за мир там? Умрем мы сразу или найдем врачей? Остался хоть кто-то, кроме выжженных на бетоне теней? Я видел такие белые тени в разделе про катастрофы.
И еще однажды возникла мысль.
А вдруг дверь вообще не откроется?
Мысль возникла из ниоткуда и сразу заколотила в виски маленькими молоточками. В ушах стало звонко-звонко, а ноги стали ватными, и захотелось сесть.
Собственно, почему бы ей, под завязку напичканной электроникой, не сломаться от какого-нибудь электромагнитного импульса? И мы вырастем здесь, с Кристинкой, если она не умрет, и родим детей, и интересно, сколько человек выдержит эта маленькая подземная колония? И сможем ли мы сделать подкоп, или разобрать стену, как братьевгримовская дева Малейн?
Все-таки, когда оставался выбор — умереть там или умирать здесь, было проще. Но совсем без выбора? Я ощутил себя в комфортабельном, высокотехнологичном гробу с полным циклом самоочистки.
А если Кристина умрет, мне придется спустить ее в утилизатор.
От этой идеи я на мгновение перестал дышать. Если дверь не откроется, а сестра умрет, мне придется что-то делать с ее трупом! Положить в пасть утилизатора, рядом с памперсами и коробочками от лекарств. Нажать «пуск». И через секунду остаться одному.
Можно еще положить в холодильник. Витторе будет хохотать — пока у меня окончательно не съедет крыша.
… Я ждал бесконечность. Если ты вне системы координат, бесконечность — это всего лишь значок на листе; бесконечность — это все лишь два или три дня, когда жар в маленькой младенческой головке то спадает, но нарастает снова. Если в аду есть сковородки, вечность достаточно сжать в несколько часов, ведь человек никогда не доберется до конца этой пытки, как Ахиллесу не дано догнать черепаху…
Я пережил бесконечность. Кристинка ныла и плакала, а я с холодком в спине думал об убегающих секундах ее жизни. И если что-то не сделать прямо сейчас, прямо сегодня, очень срочно — она умрет. А это — навсегда. Это как трепещущие рыбки среди на взрезанном полу.
Надо было решать. Но вместо внятных раздумий получалась какая-та мешанина. Почему-то в голову постоянно лезли узники замка Иф и эта несчастная дева Малейн, сбивающая ноги в кровь по руинам своего королевства. Вот идиотка, заметьте: семь лет ждала короля-папу, и только когда стала кончаться еда, до бедняжки-принцессы дошло, что надо вылезать наружу самой. Ну ладно, у них кузены на кузинах женились, вырождение, деградация. И вообще принцессам мозги не положены. Но я-то почему здесь сижу, как дурак, и дверь не могу открыть? Почему я забрался в сюжет этой дурацкой сказки, и не могу с ним порвать, как рвутся глупые, неудачные рисунки, как рвется веревка, давая висельнику надежду на помилование — или отсрочку… И я нашел компромисс: я буду ждать. Еще немного. Еще одну вечность. Ровно два дня. И если за два дня за нами никто не придет, мы выйдем. И установил таймер — с точностью до секунды.
На 21 часу 43 минуте 27 секунде ожидания, когда я сидел у двери, вперив в нее неподвижный взгляд, и считая мгновения, дверь распахнулась. Я почти не испугался. Это кто-то, кто знал, как ее открывать.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 10 из 13
