Не помню, сколько мне было, когда меня впервые туда отправили, но с тех пор, как себя помню, я уже не пытался убежать из подвала. То есть он существовал как бы всегда — как папа, мама и брат на Новый Год. Даже Кристина появилась потом, ее появление я прекрасно помню, а вот появление в моей жизни Страшного Жуткого Подвала — нет…
47 мин, 33 сек 4144
Итак, в подвале, куда спихнули меня и вопящую Кристинку, была жизнь. Более реальная, чем та, что за окном. Там, за окном, я бывал редко — когда дядя брал меня с собой погулять, или когда мы садились в большую черную машину и ехали на какую-нибудь ёлку или другой праздник. Мама одевалась очень красиво, делала прямую прическу и вешала на шею жемчуг. Настоящий, выловленный — мои родители были не на шутку богаты. Не просто богаты — а очень. Даром что жили в девятиэтажке эконом-класса. Папа… ну, папа всегда хорошо одевался, даже выпивши, галстука не терял. Даже Васятя, и тот был такой презентабельный в черном смокинге, хотя по-прежнему курил свою вонючую сигарету. Он говорил, что старую любовь ни на какую гаванскую проститутку не променяет (я же уже говорил, что знал очень много взрослых слов…
Так что особой причины колотиться об стенку в подвале у меня не было. Ну заперли — ну и заперли. Потом выпустят. Да и резону головой биться никакого не было, потому что об железную дверь — больно, а об пол — никакого смысла, ведь он был мягкий.
Мы сидели в подвале уже вторую неделю, и я вдруг внезапно понял, что за нами не придут.
Как возникла эта мысль — не знаю. Она просто появилась, и я понял, что она правильна. Не откроют дверь. Не скажут: «Выходи». Не нальют домашних щей. Все, я навсегда останусь тут. За железной дверью. В девяти квадратах кирпича и бетона.
Я и Кристинка.
— Кристя… — вполголоса позвал я.
Девочка проворчала что-то сквозь сон, недовольно хлопнув пухлой ручкой по атласному одеяльцу. Я встал, поправил ей завернувшуюся распашонку, отпихнул подальше к стенке, чтоб не скатилась с бабулиной скрыни, открыл нишу-купе в стене, отделяющей наши «жилые» метры от«подсобки», и начал пересчитывать памперсы. Памперсов было много, на целых три месяца. Повинуясь какому-то порыву, я начал пересчитывать банки, консервы, бутыли с водой. Выходило — надолго. На полгода, а потом воду можно будет брать из водопровода, фильтры хорошие. В конце концов, чищу же я зубы?
Я снова сел в любимый пятый угол между стеллажами, обхватил колени, уперся взглядом в таинственную глубь аквариума в углу, над монитором, и глубоко задумался. Там, среди колыхания амманий и кринумов, оборонял свой уголок недавно появившийся здесь лоухан — злючая, вреднющая малинка-ежевичка, хамски неуживчивая экзотика. Мама принесла его две недели назад, я от радости запрыгал вокруг, и мама осторожно пустила его в новое жилище, к опасливо сгрудившимся соседям. Барбус в полосатой тюремной робе попытался познакомиться, но схлопотал по носу. Интересно, а наш новичок тоже чувствует себя неуютно в своей тюрьме, среди обломков мачт, пиратских сундуков и рвущихся к поверхности живительных пузырьков? Впервые в жизни мне очень не понравился не сам подвал как таковой, а его крайне рациональное и очень мудрое устройство. Его девять жилых квадратов и три квадрата «подсобки» — туалет с выходом в канализацию, душевая кабинка, утилизатор.
Очень интересно. Можно прожить неделю, две, три, много. Дядя однажды спросил у папы, как он отхапал себе такой большой кусок подвала. Папа только махнул рукой — ерунда; я слышал, как он рассказывал: когда дом сдавали, подвал, как это часто бывает в новых зданиях, совсем не был поделен на частные закутки. Каждый жилец приходил с кирпичами и цементом и строил себе овощехранилище по вкусу. На сколько квадратов кирпичей хватит. Соседи с третьего вообще спортзал устроили. Грушу повесили, теннисный стол приволокли, потом бильярдный, диван продавленный и табуретку для нарезки колбасы и помидоров. И назвали все это — бильярдный кабинет.
Поэтому папа тоже сколько мог, столько и взял. Точнее, сколько ему было нужно — слишком большой кус было бы сложно хорошо обустроить.
Дядя шутил, что с такой подвалозастройкой ничего не стоит замуровать кого-нибудь в стене, и не хуже, чем похороны в бетоне получится. Очень забавным это дело дяде казалось. Васятя, тот вообще ржал как ненормальный.
Тихо бежали стрелки по циферблату, и вторая неделя плавно перетекала в третью.
«А что, брат, забавно, наверное, если и ты тут, в подвальчике, на всю жизнь останешься замурованным?» — Витторе, сволочь, шептал на ухо тихо и вкрадчиво. Бог его знает, что ему было от меня нужно — тело или душу, или и тело, и душу, и разум вместе, но только его появлению за моей спиной я не удивился. Раньше он приходил ко мне во снах, а теперь решил навещать и днем. Стиснув голову, впившись скрюченными пальцами в волосы, я пытался не слушать, и повторял таблицу умножения. Но Витторе никогда не затыкался, если уж начинал говорить.
Я стал думать о памперсах и Кристинке. Потом пеленки можно будет стирать. Потом…
«А помнишь, у Хаггарда? А помнишь» Дочь Монтесумы«? А помнишь, как монахиню замуровали с незаконно прижитым ребеночком? Помнишь? Ну конечно, ты помнишь! Помнишь, как герой спас бедняг от удушья? Выпей яду, дружок, выпей яду»….
И сатанинский смех.
Так что особой причины колотиться об стенку в подвале у меня не было. Ну заперли — ну и заперли. Потом выпустят. Да и резону головой биться никакого не было, потому что об железную дверь — больно, а об пол — никакого смысла, ведь он был мягкий.
Мы сидели в подвале уже вторую неделю, и я вдруг внезапно понял, что за нами не придут.
Как возникла эта мысль — не знаю. Она просто появилась, и я понял, что она правильна. Не откроют дверь. Не скажут: «Выходи». Не нальют домашних щей. Все, я навсегда останусь тут. За железной дверью. В девяти квадратах кирпича и бетона.
Я и Кристинка.
— Кристя… — вполголоса позвал я.
Девочка проворчала что-то сквозь сон, недовольно хлопнув пухлой ручкой по атласному одеяльцу. Я встал, поправил ей завернувшуюся распашонку, отпихнул подальше к стенке, чтоб не скатилась с бабулиной скрыни, открыл нишу-купе в стене, отделяющей наши «жилые» метры от«подсобки», и начал пересчитывать памперсы. Памперсов было много, на целых три месяца. Повинуясь какому-то порыву, я начал пересчитывать банки, консервы, бутыли с водой. Выходило — надолго. На полгода, а потом воду можно будет брать из водопровода, фильтры хорошие. В конце концов, чищу же я зубы?
Я снова сел в любимый пятый угол между стеллажами, обхватил колени, уперся взглядом в таинственную глубь аквариума в углу, над монитором, и глубоко задумался. Там, среди колыхания амманий и кринумов, оборонял свой уголок недавно появившийся здесь лоухан — злючая, вреднющая малинка-ежевичка, хамски неуживчивая экзотика. Мама принесла его две недели назад, я от радости запрыгал вокруг, и мама осторожно пустила его в новое жилище, к опасливо сгрудившимся соседям. Барбус в полосатой тюремной робе попытался познакомиться, но схлопотал по носу. Интересно, а наш новичок тоже чувствует себя неуютно в своей тюрьме, среди обломков мачт, пиратских сундуков и рвущихся к поверхности живительных пузырьков? Впервые в жизни мне очень не понравился не сам подвал как таковой, а его крайне рациональное и очень мудрое устройство. Его девять жилых квадратов и три квадрата «подсобки» — туалет с выходом в канализацию, душевая кабинка, утилизатор.
Очень интересно. Можно прожить неделю, две, три, много. Дядя однажды спросил у папы, как он отхапал себе такой большой кусок подвала. Папа только махнул рукой — ерунда; я слышал, как он рассказывал: когда дом сдавали, подвал, как это часто бывает в новых зданиях, совсем не был поделен на частные закутки. Каждый жилец приходил с кирпичами и цементом и строил себе овощехранилище по вкусу. На сколько квадратов кирпичей хватит. Соседи с третьего вообще спортзал устроили. Грушу повесили, теннисный стол приволокли, потом бильярдный, диван продавленный и табуретку для нарезки колбасы и помидоров. И назвали все это — бильярдный кабинет.
Поэтому папа тоже сколько мог, столько и взял. Точнее, сколько ему было нужно — слишком большой кус было бы сложно хорошо обустроить.
Дядя шутил, что с такой подвалозастройкой ничего не стоит замуровать кого-нибудь в стене, и не хуже, чем похороны в бетоне получится. Очень забавным это дело дяде казалось. Васятя, тот вообще ржал как ненормальный.
Тихо бежали стрелки по циферблату, и вторая неделя плавно перетекала в третью.
«А что, брат, забавно, наверное, если и ты тут, в подвальчике, на всю жизнь останешься замурованным?» — Витторе, сволочь, шептал на ухо тихо и вкрадчиво. Бог его знает, что ему было от меня нужно — тело или душу, или и тело, и душу, и разум вместе, но только его появлению за моей спиной я не удивился. Раньше он приходил ко мне во снах, а теперь решил навещать и днем. Стиснув голову, впившись скрюченными пальцами в волосы, я пытался не слушать, и повторял таблицу умножения. Но Витторе никогда не затыкался, если уж начинал говорить.
Я стал думать о памперсах и Кристинке. Потом пеленки можно будет стирать. Потом…
«А помнишь, у Хаггарда? А помнишь» Дочь Монтесумы«? А помнишь, как монахиню замуровали с незаконно прижитым ребеночком? Помнишь? Ну конечно, ты помнишь! Помнишь, как герой спас бедняг от удушья? Выпей яду, дружок, выпей яду»….
И сатанинский смех.
Страница 5 из 13
