Сверкающие кокарды

Едва он услышал голос последней в воздухе летней ночи, как все тело его напряглось на минуту, разум прояснился, все мысли, описанные выше мною, промелькнули в его голове единым потоком, что заняло самое многое два мгновения, а затем наступила безысходная слабость: все члены увяли, а касательно мыслей сложилось впечатление, будто внутри тела открылась бездна, куда затянуло их все, вместе с чувствами и остатками сил, отчего Дронов пошатнулся, но все же ноги его удержали, твердо войдя в мокрый песок, хотя он и согнулся, будучи совершенно пораженным бессилием, безволием и такой тоской, что она не давала ему даже возможности мыслить. Далее, однако, последовал немыслимый шквал эмоций, которые взялись непонятно откуда: мышцы налились силой силой, при этом потеряв чувствительность и сделавшись совершенно неуправляемыми мозгом, из глаз полились слезы, а рот раскрылся для издания вопля. Тут Дронов уж полагал, что набросится на Веру и порвет последнюю в куски, но заместо этого он просто впал в некий крайне короткий ступор, который сопровождался небольшим волнением, которое обыкновенно мы питаем при ожидании чего-либо страшного. Егор взглянул в сторону леса, который спускался почти до самого моря, кончаясь обрывом и скалами, о которые бились морские волны. Лес был невероятно мрачен и густ, притом что до слуха нашего героя доносились некоторые его звуки, как, например, шум крон дерев от легкого ветра, что едва ли заманило Егора — горожанина от детства, до смерти боявшегося темноты и диких мест, но ныне наш герой почуял в себе некий странный, совершенно иррациональный импульс, который выключил его мозг, заставив рвануть со всех ног в сторону леса. Он не слышал окриков ничего не понимающей жены, все быстрее сначала приближаясь к лесной чаще, а затем удаляясь в нее. Дронов бежал совершенно интуитивно, не понимая даже то, как он умудрялся в немыслимой темноте не врезаться в деревья, не спотыкаться о корни и коряги, не ранить его нежные ступни, хотя и бежал он босиком, несясь на скорости, совершенно неожиданной для него самого. Перед нашим героем предстало шоссе, которое, по воле богов и ежей, было почти что пустым, что позволило ему перескочить его не вызывая особых подозрений, если не считать того, что водитель седана, усиленно выдаваемого продавцами за «внедорожник», обругал Дронова по матери. Егор долго носился не то по холмам, не то по горам, покрытым густым лесом, точно зная, что пробежал он уже далеко не один километр, совершенно при этом не устав, что его весьма удивило. В определенный момент он выскочил на небольшую поляну и остановился, уставившись на небольшое каменное строение, стоящее по самому ее центру. Перед ним предстало некое одноэтажное строение из кирпича, длина коего была примерно равна шести метрам, ширина трем, а высота двум, которое хотя сначала и было покрыто побелкой, все же ныне ее растеряло, деревянная гнилая дверь коего была закрыта на огромный замок, а единственное окно закрыто двумя досками, между которыми была большая щель. На поляну лился обильный лунный свет, который, однако, показался Дронову слишком ярким, что несколько его насторожило, пока у него не появились новые поводы для беспокойства: сначала подул ветерок, который заставил траву шевелиться, а затем прошелся по ногам, принеся с собою могильный холод и страх, который мурашками прошелся по всему телу Егора. В этот момент из самой чащи леса начала раздаваться музыка, притом не самая обычная, страшная, а Lux Aeterna, притом звук ее все приближался из чащи, сопровождаясь шумом ломающихся веток, будто нечто массивное двигалось на Дронова, заставив повернуться его спиной к строению, а лицом к лесу. Трудно даже описать ужас несчастного журналиста, перед которым теперь стояла стена непроглядной темноты, в которой невозможно было разглядеть ничего. Лес казался некой мрачной живой субстанцией, поглощающей любой свет, любую жизнь, которая была враждебно к нему настроена, и откуда, казалось, на него смотрело нечто, что он не мог увидеть, но что само его прекрасно видело. Тут музыка остановилась, но совсем не на долгое время, как полагал наш герой, ибо почти сразу сзади, из того домишки, раздалась песня «Тили-тили-бом», заставив Дронова медленно повернуть голову в его сторону. В оконце зажегся синий свет, притянув туда взгляд нашего героя, а потом в щели между двумя досками возникла морда с двумя злобными глазами. Ничего сделать Егор не мог, да и не пытался: он лишь смотрел в глаза тому существу пока оно было в оконце. Однако морда очень скоро исчезла, что не дало нашему герою никакого успокоения, ибо дверь домика в этот момент заскрипела, замок рухнул на землю, а затем из домика выплыла, именно выплыла, будто гигантская рыба в темноте морских глубин, фигура ежа. Последняя хорошо было освещена в свете луны, а посему наш герой мог разобрать не только очертания общего тела, но и мимические особенности этого существа. Еж, будто мрачная статуя, просто стоял в свете луны и глядел пронзительным взглядом, съедающим и некоторым образом произносящим Дронову: «Я знаю про тебе более, нежели ты сам, имея силу делать с тобой все, чего пожелается моему духу.». Затем гигант открыл свою огромную пасть, сказав: «Пойдем со мной — я сделаю из тебя своего Ганимеда.». Егор стоял, боясь не только шевелиться, но даже делать хоть какие движения мышц лица, однако последние совершенно бесконтрольно задергались самостоятельно, в то время как ноги отнялись и стали будто свинцовыми, а затем наш герой рванул со всех ног прочь от леса.