Сверкающие всадники

— Я думаю, этот город захватили мавры. А уцелевшие после резни христиане попрятались кто куда, а эти нелюди поскрывали свои гнусные рожи под масками и издеваются… и выжидают, кто высунется… и… Господи, не дай попасть им в лапы! … Я слышал крики тех, кто не спрятался… Прежде я и не знал, что человек может издавать такие звуки… Когда Жак проснулся, Роберта не было! Юноша, ползая на четвереньках, начал лихорадочно ощупывать помещение — ничего! Как испарился. Вдруг он наткнулся на провал под стеной. «Лаз! ах ты, старая свинья!», — он вспомнил, как, засыпая, слышал слова безумца о том, что здесь прячутся по одиночке. Полоумный старик бросил его!

Жак пропихнул руку в лаз и наткнулся на ногу уползающего Роберта.

— Ага, не уйдешь, — издал он победный крик и потянул за ногу… За коленом старик «заканчивался»… Не известно, сколько еще дней медленно теряющий рассудок от одурманивающего ужаса перед неизвестностью и мучительными догадками, во что же играют переодетые мавры с найденными христианами, Жак лежал под собранной им кучей костей, скрываясь в пахнущих могилой останках «неспрятавшихся». В минуты, когда сознание возвращалось к нему, юноша плакал о том, как глупо закончить свои дни вот так: в полной темноте, в грязи, накрытым саваном из мертвецов в самим себе приготовленном склепе, когда уничтожающий страх пожирает твой мозг, безумным… Умереть, так и не вспомнив, кто ты и какая бывает жизнь, когда видишь солнце и не слышишь лязг подков.

Он пришел в себя, услышав скрежет когтей по двери. Предательский страх сыграл с ним скверную шутку — неконтролируемая дрожь тела заставила дребезжать сложенный над ним курган костей и громкий стук зубов, который он пытался заглушить, крепко сжав челюсти ладонями, гулко раздавался в пустой могиле. Единственное, о чем он теперь страстно желал — это умереть. Его разум не справлялся больше с терзающим и расчленяющим его «я» ужасом, он хотел, что бы все это закончилось… и закончилось быстрее. Он взмолил:

— Господи, дай мне умереть, умоляю!

Скрежет… все яростнее… хруст отломленной доски… дождь… опять скрежет… приближающаяся сквозь дробь дождя железная поступь коней… четырех … вторая доска… железный лязг копыт у двери… душераздирающий крик… «Боже, неужели это крик человека? Господи»…… свистящее хлюпанье волочащегося по грязи тела… крик… «Господи, что это… что это»…… молоток… стук… Он потерял сознание. Во сне ему привиделся Роберт, смертельно измученный болью, с оторванными членами. Он валялся в грязи под черным небом, и над ним летали молнии… нет, не молнии, то были склоненные над несчастным зловещие всадники. Старик кричал: «Ты должен вспомнить, кто ты… вспомни… вспомни»…. Всадники обернулись… Жак просто выскочил из забытья. Ужас будет преследовать его и во сне — он никогда не найдет покоя… Если… если только не выберется из этого города! Он с радостью погибнет, переходя через горы, под светом дня, ощущая прикосновение ветра… Через лаз, обнаруженный Робертом, юноша вылез в темноту под обжигающий холодом ливень. «Проклятый дождь, — подумал он, — из-за него услышишь всадников только, когда они будут уже слишком близко». Жак не мог решиться отойти от своего убежища, он словно прилип к серой стене. Он судорожно вспоминал, в какой стороне были ворота, и возненавидел себя за то, что долго бродил, разинув рот, по городу, не удосужившись запомнить, откуда пришел. Хотя, разве он мог тогда знать… Дождь плотно заполнил целый мир, и, протянув вперед руку, Жак с горечью обнаружил, что с трудом видит кончики своих пальцев: «Господи, милосердный, как же я найду дорогу?».

Прячась от еще невидимого и неизвестного ему кого-то, он стал по стене продвигаться вперед, до боли в ушах прислушиваясь к мерному торопливому ритму дождя. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда сквозь непроглядную пелену он увидел или подумал, что увидел, церковь. Задыхаясь от нахлынувшей волны надежды, он подумал: «Если они не разрушили храм, значит, там можно укрыться… Там есть люди, если люди вообще остались, то они там»…. Он решительно оторвал ладони от стены и побежал… Стук его сердца перегонял его шаги, которые отдавались по всем улицам проклятого города громким, как звук огромного колокола, эхом. Когда спасительный образ уже вырастал над ним своей громадой, к шуму дождя и звуку его шагов примешался сначала еле различимый, а затем нарастающий с необыкновенной скоростью и мощью топот неизвестной смерти… Жак стал спотыкаться, теряя сознание, но пытался бежать. Он хотел кричать, но не мог — дар речи покинул его. Тело не слушалось его. Но он двигался к заветному образу, помогая руками переставлять вдруг отказавшую ногу. Он упал… он полз… Церковь уже совсем близко… И топот рядом… Он ни за что не обернется, ни за что! Жак знал, если он увидит это… Ужасающий лязг неожиданно стал затихать, тая в каплях дождя, и внезапно смолк.