Тебя ждут дома

— Вон она, — сказал Кирилл, тыча костылем куда-то в угол. Настя направила в эту сторону фонарь, осветив облезлую коляску с погнутой рамой и кривыми колесами.

Настя закрыла нос рукой — вонь в комнате стояла непередаваемая.

«Там никого нет. Никого нет», — мысленно убеждала она себя.

Но в том-то и дело, что в коляске кто-то был.

Она шагнула вперед, и фонарик в ее руках дрогнул.

Существо, находящееся в коляске, недовольно захныкало. Кирилл подошел к столу, взяв с него полувыдавленный пакет сгущенного молока, и потащился к коляске.

— Лена голодная, — ухмыльнулся он.

Сюсюкая какой-то бред и роняя капли слюны, он вытащил откуда-то чумазую соску. Выдавил на резиновый сосок сгущенки, после чего подмигнул Насте:

— Будеф колмить?

Настя сделала еще один шаг. До коляски осталась пара метров.

— Кто это, Кирилл? — свистящим шепотом произнесла она.

Слабоумный открыл влажный от слюны рот, чтобы ответить, но его слова внезапно заглушил взрыв безумного хохота, который тут же затих.

— Она меня уфнала, — расплылся в идиотской улыбке Кирилл. Он подергал за резиночку с прицепленными на ней погремушками.

— Кто… это?! — повторила Настя. Еще один шаг.

Она уже видела, как под тентом шевелится что-то темное, бесформенное.

— Это наша мама, — сказал Кирилл. — Мама Лена. — Его лицо стало озабоченным, он потянул носом воздух. — Лена описалась, — с видом знатока сообщил он.

Настя, покачиваясь, подошла вплотную к коляске. Внутри кто-то тяжело дышал. Хрипло, с отдышкой, словно страдающий астмой.

— Катя? — Настя не узнала собственный голос — надсадный скрип вилки по кафелю. — Катя!

На нее невидяще уставилось опухшее лицо с гноящейся коростой вместо носа. Очевидно, свет для этого существа был слишком ярким, и оно закрыло глаза, при этом разинув морщинистый рот, будто готовясь что-то проглотить. В это мгновение Настя почему-то подумала о голодном птенце в гнезде, которого мать намеревается покормить червяком.

Кирилл торопливо сунул в глотку существа соску, и оно с готовностью зачмокало.

Дебил удовлетворенно кивнул. У него был вид человека, выполнившего свой долг на высшем уровне.

— Что… — Настя с трудом выдавливала из себя слова, — что с ее языком? И зубами?

— Их нет, — просто ответил идиот. — Их вытафил папа. Лена куфалась.

— Кусалась, — машинально повторила Настя. Она потрясенно вглядывалась в черты лица лежащего в коляске существа. Это была женщина. Седые космы грязной паклей закрывали ее лицо, и Настя вдруг подумала, что она должна во что бы то ни стало посмотреть ей в глаза. Но чтобы это сделать, ей придется вытащить эту беднягу наружу…

Она протянула руку, неожиданно уткнувшись пальцами в широкий кожаный ремень.

— Сними его! — крикнула она Кириллу, и тот, испуганно мигая, подчинился. Пока он возился с пряжкой, седая женщина выплюнула соску. Она шумно дышала и широко улыбалась, как ребенок, но от этой страшной ухмылки Насте хотелось с воплем выбежать, даже не выбежать, а вылететь пулей из этой жуткой дыры, спрятаться в тихом спокойном месте, закрыв лицо руками, чтобы больше никогда не видеть этого обезумевшего животного выражения.

— Ленка, пенка, колбаса, — бормотал Кирилл, снимая ремень с пленницы и начиная разматывать склизкие от грязи тряпки, в которые она была завернута, словно гусеница в кокон. — На веревочке… оса.

— Где ее… — Настя икнула, боясь даже продолжить свою мысль, — … ноги?

Кирилл не удостоил ее ответом, продолжая разворачивать тряпки. Запах испражнений стал более резким, и желудок Насти подскочил прямо к глотке, грозясь выплеснуть наружу недавний ужин.

Ног у женщины не было. Покрытые сыпью и болячками костлявые руки скованы наручниками. Когда ее распеленали, она начала жалобно хныкать, елозя культями по изгаженным лохмотьям. Кирилл оглянулся по сторонам и, кряхтя, поднял с пола початую бутылку водки. Открутив пробку зубами, он сунул горлышко женщине в рот. Давясь и кашляя, та сделала пару глотков, после чего немного успокоилась.

— Где ее ноги?! — срывая голосые связки, провизжала Настя. Ей казалось, вот-вот, и она рухнет в обморок.

— Их нету, — последовал лаконичный ответ. Кирилл коснулся дряблой груди женщины, и ее рот разъехался в стороны, как гнилой разрез.

— Папа так всегда делал, — важно сообщил он и потянул за булавку, которой был проткнут сморщенный сосок. Пленница заверещала, но тут же угомонилась, захихикав, будто все происходящее было частью какой-то увлекательной игры.

— Уйди, — процедила Настя, но Кирилл продолжал стоять, возбужденно пялясь на несчастную. Из его рта снова потекли мутные ручейки.

— У нее уже… уже плохие сиси, — запинаясь сказал он и наморщил лоб, будто силясь вспомнить что-то чрезвычайно важное. — Некрасивые. — В его круглых, выпученных глазах, испещренных красными прожилками, промелькнула какая-то мысль, и он облизнулся: — Покажи мне. Покажи свои.

Настя окинула его ненавидящим взглядом.

— Заткнись, ублюдок, — прошипела она. — Где ключ? Ключ от наручников?

— Нету его. Папа выкинул.