Тематики

— Он присылал мне иногда фотографии своих ребят. Тех, с кем спал сам. У него неплохой глаз был всегда. И эта мне понравилась. Оставил ее. Я тебя тогда не знал.

— Крис? — Вик нервно улыбнулся, стараясь придать лицу как можно больше спокойствия. Выходило глуповато, но лучше так, чем показать настоящее выражение: боль и сочувствие. — Сережа твоими телефонами занимался?

— Типа, — кивнул Крис.

Вик тяжело вздохнул.

— Он видел фото?

— Что?

— Мое фото. Он его видел?

Крис не ответил. Стоял молча и смотрел, а Вик, жалея, что так хорошо понимает чужие лица, смотрел за тем, как удивление сменяется догадкой, догадка — уверенность, уверенность — страхом, а страх — жалостью. Вик досмотрел представление до конца и отвернулся.

— Тебе ведь говорили уже, что ты та еще тварь, да? — он снова смотрел на звезды.

— Ты думаешь, он решил, что…

— Да ни хера я не думаю, Крис. Что тут думать? На меня он запал в первый же день. Потом нашел тебя и увидел на мобильнике мое фото. Чего тут думать? Как, по-твоему, что нормальные люди ставят обоями на телефон?

Крис смотрел удивленно.

— Котиков с цветочками, — ответил Вик. — Что он хотел там увидеть? Себя? Ну, окей, может быть, тебя. Бывают и такие долбоебы. Город какой-нибудь. Кружочки с ромбами. Но не, блять, другого мужика с приватной фотосессии. Мы, Крис, наверное, просто сами по себе какие-то не такие. С прибабахом.

— Ты думаешь, он…

— Да ладно тебе! — перебил Вик. Нервное состояние возвращалось. Ему отчаянно хотелось выпить, накуриться и бродить по ночной Москве, и чтобы дождь смывал с лица всю мерзость. — Ты хочешь, чтобы я тебе сказал, да?

Крис не ответил. Вышел из номера и аккуратно закрыл за собой дверь. В комнате стало пусто и смертельно тихо. Вик сел на край своей кровати и остался смотреть на небосвод. Идти на улицу, чтобы там молчать вместе с Крисом было глупо.

На душе было чудовищно мутно и мерзко. Звездное небо, кристально чистое над дешевой гостиницей, выглядело живым доказательством его собственной, внутренней, грязи. Вик ходил по комнате, огибая немногочисленную мебель, вертел в руках разложенные на журнальном столике глянцевые брошюрки столетней давности и пытался понять, что произошло с его жизнью.

Нужно было сложить одно с другим, заштопать чем-нибудь дыру, образовавшуюся с исчезновением Димы. С его смертью, которую до сих пор хотелось назвать длительной командировкой.

Отрицание, гнев… что там было дальше?

Вик кусал ногти, вспоминая себя пятиклассником перед контрольной. Его так волновало тогда, что скажет учительница. Что скажут родители? Что скажет соседка? Обратит ли внимание на эту контрольную бабушка? И все это висело и копилось годами, пока однажды он не позволил себе выпить в компании Дмитрия Сергеевича, находясь на самом дне самооценки, душевных сил и, казалось, бездонного колодца терпения.

Он думал, что ухитрился справиться со стыдом, принял себя и стал двигаться дальше, но теперь выходило, что все это, вся шаткая конструкция его внутреннего мира, держалась на одной вечно пьяной подпорке, которая… Вик скрипнул зубами от охватившего отвращения. Перед глазами были десятки лиц. Все сплошь представительные, интеллигентные и вежливые на людях. Он лег к ним в постель, посмотрел в душу и увидел там отголоски стыда — собственного вечного двигателя.

Постепенно складывались в одну картину разные ракурсы его собственной истории. Он будто выпрыгнул из своей кожи и думал о себе со стороны. Давно забытое чувство. С Димой подумать о своих поступках как-то не получалось. Дима умел жить так, что думать вообще не было нужно. Только делать.

Теперь Вик стоял где-то далеко, на другой планете, в другой галактике и снаружи, со звездного неба смотрел на себя, стоящего в дешевой гостинице. Этот далекий Вик казался детской игрушкой. Казалось, можно достать его из картонного домика и переместить куда-нибудь. В лес, в чужую койку, на переход возле станции метро. Куда угодно, куда только взбредет в голову. Вик ощутил, насколько уязвимым оказался, потеряв Диму. Насколько уязвимым был, пока жил с ним. Насколько глубоко зашли их отношения и насколько глупым, максималистичным был этот поступок.

Игрушечный Вик смотрел на луну и представлял себя семилетним мальчишкой, который уверенно говорит маме, что собирается стать пожарным. Мама хмурится, ведет серьезного пацаненка к папе, а тот высказывает все наболевшее. И про пожарных, и про врачей, и про всех остальных «дармоедов». Папа рассказывает, что заниматься надо деньгами, потому что миром правят именно они.