Тематики

— Куда? — только и смог выговорить он.

— Пошли-пошли, я тут живу недалеко.

Виктору Степановичу захотелось закричать, расплакаться и убежать, потому что он явно оказался внутри сценария, про которые отец говорил, что с ними нужно быть Очень Осторожным.

Тем временем незнакомец завел его за угол ближайшего дома, а мозг Виктора Степановича успел представить труп в канаве.

— Женя, — вдруг представился слишком взрослый для школы некто. — Одиннадцатый класс. Одиннадцатый «А», если точнее.

Виктор Степанович снова увидел протянутую руку. Видимо, ее снова нужно было пожать. Он не знал. Мысли его разбегались. Какой-то Женя отобрал его у старосты, притащил за угол, собирается вести к себе домой, и откуда-то знает его имя.

— Вик, — тихо ответил Виктор Степанович и второй раз за день позволил чужой хватке сжать собственные пальцы.

Женя достал из кармана пачку сигарет, зажигалку и хорошо отточенным жестом прикурил. Поверить в его одиннадцатиклассность стало еще сложней.

— Хочешь, сходим к моим ребятам, — он кивнул за угол, — там еще двое наших стоят.

Виктор Степанович понял, что лицо выдает его ужас, поэтому превратил его в камень и отрицательно кивнул. Сама мысль о том, что одиннадцатиклассник пойдет представлять его своим друзьям, чтоб четырнадцатилетний параноик не волновался, приводила в еще больший ужас. Нет, лучше канава и труп в ней, чем такое.

— Держи, — Женя протянул ему сигарету.

Виктор Степанович покорно взял сигарету, но прикурить не смог, поэтому Женя отдал ему свою, а сам закурил новую.

— Вдохни осторожно.

Он вдохнул. Мир завертелся от кашля, а Женя схватил его за воротник рубашки, прижал к стене и… поцеловал? Виктор Степанович никогда в своей жизни не целовал никого, кроме мамы. Само собой, не в губы! Само собой, не… так!

Поцелуй был коротким, жадным, но ничего криминального, как впоследствии думал Вик, в нем не было. Из-за сигаретного дыма он не слышал чужого запаха, а острота ощущений была скорей из-за близости школы и ребят, которые собрались поглазеть на милицию.

— Ты не один такой, — сказал Женя. Потом запихнул в карман пиджака ошарашенного Вика пачку сигарет, похлопал по плечу и пошел за угол.

Вик оттаивал очень долго. Даже по губам провел пальцами. Сигарета в его руках погасла, а потом нужно было куда-то ее деть, и на это ушло минуты две, а то и все пять. Он крутился возле дома, ища мусорные баки. В конце концов, окончательно плюнув на совесть, бросил окурок на асфальтированную часть дороги.

Со стороны школы раздались звуки сирены и отъезжающих машин. Нужно было пойти и посмотреть, что там.

Вик первым делом отыскал в толпе учеников Женю. Действительно, школьник. Действительно, трется возле одиннадцатиклассников. Не соврал.

Вечером, открывая дверь в квартиру, он продолжал думать о Жене и о том, что тот сказал ему. Пачка сигарет была спрятана за кирпич в заброшенном недострое рядом. Выбросить ее не поднялась рука.

— Как прошел день? — спросила мама.

Виктор Степанович натянул дежурную улыбку. Вик спрятался у него за спиной. Ему стало стыдно. За то, что не выбежал с криком: «Сегодня впервые в моей жизни меня кто-то поцеловал, кроме тебя, мама!». За то, что в душе лелеял надежду купить зажигалку к подаренной пачке. За то, что собирался прийти на выпускной одиннадцатого класса и посмотреть на Женю в последний раз. За то, что поверил: «Ты не один такой». Подписывать документы на квартиру было мучительно сложно. Сложнее, чем Вик мог представить себе, когда только зашел в юридическую контору.

Конечно, отношение отца к сбережениям позволяло рассчитывать на определенное наследство, только вот после разрыва отношений Вик предполагал, что большая часть денег уйдет на благотворительность или каким-нибудь дальним родственникам.

В тесной современной семье из трех человек не придавали значения двоюродным и троюродным. Праздники ограничивались скромным ужином и просмотром комедии за столом с закусками, а помогать друг другу они перестали, как только Вик рассказал обо всем.

— Ебать я хотел твои принципы.

Жестко, максималистично, безаппеляционно.

Синдром подростка, очнувшийся в двадцать лет.

Виктор Степанович тогда дал серьезного маху, позволив себе банку пива в компании отца, а Вик был наготове. Ждал на задворках сознания, и в нужный момент выпрыгнул, как черт из табакерки.

Отец обернулся на Виктора Степановича, улыбнулся странной неподвижной улыбкой, смял в кулаке недопитую банку и ответил:

— Катись.

Но Виктор Степанович не покатился. Наоборот, раскаяние и стыд заполнили его целиком. Можно было бы позвонить матери и попросить прощения, а та, уж наверняка, нашла бы способ вернуть все на круги своя. У мамы всегда хорошо получалось менять настроение других людей. Виктор Степанович мог слету назвать десяток безвыходных, казалось бы, ситуаций, где мама ухитрялась выйти сухой из воды и заставить сына делать все в точности, как ей было нужно.

И поэтому Виктор Степанович не стал звонить. Знал, что будет ползать на метафизических коленях и вымаливать прощение. Знал и не хотел.