Тематики

Максим пытался ухватиться за эту ниточку изо всех сил. Но ему было тошно. Тошно представлять себе Игоря в постели, тошно вспоминать тысячу ссор. Даже мыть за ним тарелки — тошно.

Утром он собрал нужные вещи, отвез скупщику, передал деньги секретарше Марины и поехал в аэропорт. На прощанье хотелось сделать глупость, и он позвонил человеку, которого ненавидел со дня знакомства.

— Привет, Макс.

— Здрасьте. Знаете, что я делаю?

— Знаю, конечно.

Максим чуть не поперхнулся чаем.

— Откуда?

— Много знакомых. Ты не очень честно поступил.

— Купит новое.

— О тебе заботились, тебя любили, а ты делаешь…

— Хотите, чтобы он всю жизнь провел с разбитым сердцем, да? Пусть лучше ненавидит.

Он отключил вызов и, на всякий случай, выбросил телефон.

Оставалось только сесть на самолет. Впереди было много работы, бессонные ночи, поиск новых друзей и, возможно, большой и чистой любви. Впереди было будущее.

Он обернулся. Позади было уютно, спокойно легко. Но он знал, что, оставшись, увязнет в болоте.

Когда самолет взлетал, его посетило приятное ощущение, что он наконец-то может взлететь сам, без посторонней помощи. Без чужих назойливых советов.

— Можно шампанского?

Стюардесса принесла его почти сразу. Максим выпил и загадал желание: «Не грусти».

Сабмиссивные гены

Вокруг было солнечно.

Шурик рассматривал через призму растянутых в разные стороны пальцев мир вокруг. Его подташнивало, он хотел пить и одновременно мечтал о еде. Вокруг валялось великое множество тел, а когда он смотрел на них через ладонь (ха-ха, он умеет смотреть сквозь собственное тело!), они множились и казались одной сплошной кучей. Из распахнутого окна тянуло гарью шоссе, в колонках распинался зарубежный певец, а постоянно мелькающий свет от плоского монитора во всю стену выглядел сверхновой.

Вокруг было солнечно.

— Отпад, да? — спросил Шурика один из лежащих.

Шурик промолчал — ему было тошно, хорошо и очень весело. Он расхохотался и, сгибаясь от истерики, сам оказался на полу. Мысли вертелись вокруг монитора на стене, который стал их временным солнцем. Шурик вытянул руку навстречу свету и заметил, как хорошо заметны жилки, как можно различить тонкие складки кожи. И ему стало грустно, он задумался о смерти, о том, что жизнь дается человеку один раз, перевернулся на живот и решил про себя никогда, никогда больше не приходить в этот гадюшник. Мерзкий притон с отвратительными рожами, место для грязных извращенцев, пропащих людей и столичной богемы, которая навсегда упустила свой шанс на место под настоящим солнцем.

Для них осталось только такое: искусственное, мельтешащее, сверкающее битыми пикселями солнце. Шурик напряг зрение и заметил, что на мониторе мелькает парочка тел, очевидно, застигнутых врасплох камерой во время полового акта. Тошнота подкатила к горлу, он вскочил и побежал к выходу, а потом понял, что это вовсе не выход, а окно.

Мелькнула отчаянная мысль о том, что выхода нет, но кто-то оттащил его за рукав от окна. Тошнота стала невыносимой, он согнулся над батареей и открыл рот, надеясь, что избавится от мерзости всей комнаты одним простейшим позывом организма. Но тошнота никуда не делась, и Шурик понял, что, на самом деле, она находится не в животе, а в сердце, а значит остановить ее невозможно — вместе с ней остановится и самый важный во всем теле Шурика орган. Единственный, работающий бесперебойно.

В отчаянии он побежал вперед, спотыкаясь о чужие руки и ноги, вылетел из комнаты и пронесся по коридору к лифту. Кнопка, скрип механизма, дверь, холл, еще одна дверь, и вот — наконец-то! — он на улице. Город казался незнакомым, враждебным и… уязвимым. Шурику пришло в голову интересное наблюдение: город, зараженный токсинами шоссе, с забитыми капиллярами переулков, такой же тошнотворный, как и его собственное бедное сердце. Он снова рассмеялся, на сей раз тихо, еле слышно. Слева донесся рев двигателя и оглушающий звук автомобильного гудка — Шурик отскочил назад в последнюю секунду, медленно провожая взглядом летящую по своим делам иномарку.

— Больше никогда, — прошептал он городу, — никогда. И ты завязывай.

Он поднял воротник куртки, застегнул ее и побрел неторопливой походкой в сторону метро, оставив позади валяющиеся на полу тела, пиксельное солнце и отвратительный запах шоссе, поселившийся в комнате.

Нормально выспаться, конечно же, не удалось. Шурик натянул вчерашние шмотки, умылся ледяной водой и выпил две кружки крепкого чая, но ничто не помогло ему ощутить себя хоть на секунду вменяемым студентом второго курса. Он тащился в корпус, заставляя организм не сворачивать огромным усилием воли. Хотелось чего-нибудь этакого, хотелось свернуть горы, хотелось идей, ярких инсайтов, острых ощущений. Хотелось жить. И вместо этого он брел на биофак. Будь проклят день, когда мать свела его с дальним родственником деканом.