Тёмное дитя

И так, бежав в края чужие от тех, кто нас отверг, ты, матушка, нашла нам новый дом среди ветвей и палых, сладостно гниющих листьев, и здесь, в краю благоговейной тишины и милостивого сокровенного полумрака, которым дышит зрящий тремястами и пятью исконных глаз небесный купол, ты отдала свой последний вздох за мой первый. Так и кормился я желанными, напитанными благодатью соками, хранимыми твоим скоротечно угасающим телом, пока однажды слабость и слепота, наконец, не покинули меня навсегда; так и сменило небо десять лун, и десять раз заклятый пламенеющий диск пытался вынуть из груди моей крупицу непокорённой тьмы, что не желала сгинуть без следа в разящем невидимыми клинками рассвете, но каждый раз ты, матушка, давала мне спасительное убежище под кровом, с любовью и бережностью сотворённом из сохнущей и хрупкой, истончающейся с каждым жарким поцелуем солнца, кожи. И вот, когда луна явила свой одиннадцатый лик, остатки твоей благословенной плоти всецело растворились в пропасти моей взалкавшей пищи изголодавшейся утробе, прощальным даром посвятив меня в единственное исключительно прекрасное искусство — искусство охоты на дарованную всевышней волей жертву, стать которой выпало на долю ленивых краснобрюхих жуков, сонных и неповоротливых, гнездящихся у подножий бредящих ушедшими столетиями уродливых деревьев, и отдающих кислым привкусом сизо-коричневых червей, которых я находил под толщью разлагающейся листвы; в их смерти не было печали побеждённых — они лишались жизни покорно и безвольно, но плоть их, мягкую, податливую, я принимал с великой благодарностью. Я был так жалок и так немощен, что распухшая тяжесть собственного тела не позволяла мне подняться выше увядающей травы, но каждый раз, когда с небес спускалась ночь, обласканная мертвенной луной, я всё верней и явственнее ощущал, как мои члены наполняются обетованной силой, движенья обретают быстроту змеиного удара, а шаги, безошибочно несущие меня по следу жертвы, бесшумны и подобны полёту призрака. И вот среди нахмуренных лесов, уходящих просторами в бесконечность, и среди туманных трясин, и дремотных левад, поросших чистотелом и вороньим глазом, не оказалось вскоре никого, с кем я не смог бы совладать, над чьей поверженной душой я не сумел бы устроить пир в воспоминание о славной схватке; ах, матушка, ты, верно, могла бы гордиться мной! Однако вместе с тем я стал и замечать, что не дарованная чёрным небом сила и не звериное проворство сражает в честной схватке моих соперников, но ужас, сковывающий, парализующий, всеобъемлющий ужас приводит в состояние оцепененья каждого, кто обрёл несчастье наяву узреть мой облик, а все прочие, кому чувства прокричали о неминуемом приближении жуткого врага, повергались в хаотическое, лишённое пути и направлений, бегство; и так бежали они, калеча себя, прочь, пока предмет их необъяснимого, сосущего рассудок страха не представал вдруг перед ними обрекающей предсмертной тенью.