Тёмной воды напев

С тех пор, как последние следы и звуки Тин и Кэтэра растаяли в воздухе, Инсэ постоянно чувствовал холод в ладонях, и даже музыка не могла его отогнать. Иногда он приходил в одну из покинутых комнат, и погружался в воспоминания — история семьи была ему не особенно интересна, но это помогало отвлечься. Теперь, когда другие дети Фрэи были далеко, он не чувствовал с ними никакого родства — он понимал, что Фрэя нарочно отделила его от них, запретив по-настоящему заниматься тем, чему их семья посвящала всё свободное время. Впрочем, когда об этом узнал отец Инсэ, то разозлился ещё сильнее, чем Кэтэр. Отец желал, чтобы Инсэ посвящал себя музыке. Чтобы пел. Повторял:«Хочу слышать твой голос». Когда он приезжал, весь дом снова наполнялся звучанием и теплотой, но Инсэ это тепло казалось чуждым, и он никогда не следил за тем, что происходит во время его визитов. Он читал, или бродил вдоль берега, или часами оставался в своей комнате, уставившись в окно, иногда видя при этом странные сны — впрочем, эти дни проходили как во сне, что бы он ни делал. У отца Инсэ были тёмные волосы, он разговаривал и двигался очень тихо, он всегда хотел знать, чем Инсэ занят в то или иное время, но заставить рассказать об этом мог только с помощью силы рэйна — безбрежной и невесомой, той силы, что заставляет любой инструмент звучать, как тебе нравится.

Когда Инсэ было тринадцать лет, отец хотел отправить его учиться куда-то очень далеко, но Фрэя не позволила и этого. Тогда отец сказал, что она предала их союз, и Фрэя плакала до самого его отъезда — тогда Тин привела к ней Инсэ, и он держал её за руку, пока его собственные глаза не наполнились горькой сухой пылью, а Фрэя не заснула. Все в доме после этого думали, что отец не вернётся, но он возвращался раз в несколько месяцев и каждый раз задавал одни и те же вопросы. Инсэ решил, что сможет считать себя по-настоящему сильным, когда научиться врать или молчать ему в ответ, и теперь чувствовал себя вполне к этому готовым, но проверить возможности не было. В их дом пришёл кто-то незнакомый и новый, и Фрэя хотела представить Инсэ.

— У нас гости, — сказала она, поправляя воротник его рубашки, — это очень важно для тебя. Поэтому, пожалуйста, будь вежливым и не молчи всё время. Ты меня понимаешь?

Инсэ кивнул.

— Точно понимаешь? — Фрэя нахмурилась, и морщина прорезала её лоб. Обычно она выглядела очень юной, Инсэ знал, что это — её награда в их в особенном союзе с отцом, то, о чём она просила много лет назад — воспоминание об этом было запрятано в их просторной гостиной, отыскать его было нелегко, оно было сбивчивым и очень страстным — но чувства возвращали ей возраст, и потому он старался её не сердить и успокаивать, если она огорчалась.

— Да, я понимаю.

— Я слышала, когда мы пришли, ты играл какую-то особенную музыку, это чудесно, но страшно. У тебя плохое настроение?

Рука об руку они брели к морю. У этой девушки были светлые волосы, как у Фрэи, ветер выхватил из аккуратной причёски несколько золотистых прядей — они трепетали, словно прозрачные лепестки. Пока новая знакомая молчала, Инсэ следил за тем, как колышется голубой подол её платья — шёлковая волна; и, одновременно — за тем, как она заплетала вчера вечером косы — одну за другой двадцать или тридцать кос, чтобы волосы утром тоже были как шёлковые волны. Эту девушку Фрэя отдала ему. Её звали Варэи, как рассветный цветок. И запах её волос и кожи был такой цветочный и сладкий, что кружилась голова, и трудно было понять, приятен он или отвратителен.

— Нет.

Перед тем, как Фрэя и родители Варэи отпустили их прогуляться к морю и

познакомиться — Инсэ знал, что на самом деле Фрэя отвечает сейчас на неприятные вопросы об его отце — его снова просили играть. Фрэя принесла старую гитару Кэтэра и сказала смеясь, что Альма-Ти не слишком разговорчив, но всё расскажет о себе музыкой. Инсэ знал, она сердится из-за того, что он разговаривает так вяло и тихо, но ничего не мог с собой поделать — эти люди были такие монотонные и блёклые, слова их стелились, как резанная бумага — перебираешь листы в поисках смысла, но всё пусто, если и встретишь знакомое вроде бы слово, ответишь, все встревожено замолкают. Лучше молчать, чем бросать слова наугад, но Инсэ ничего не мог с собой поделать. Следить за беседой с незнакомцами — совсем не то, что следить за музыкой. Когда появилась спасительная гитара, он сыграл одну из «Утренних весенних песен» — Фрэя говорила, что такие вещи никогда не устаревают, а Тин смеялась, что если когда-нибудь их троих пригласят играть в дом каких-нибудь богатых чванливых дураков, эти утренние дин-тин-таль песни будут очень уместны, и это единственная причина, по которой их следует выучить. Когда струны умолкли, а последняя нота сладко растворялась в воздухе, Инсэ сказал, что увидев Варэи почувствовал радость прихода весны. В наступившей тишине его голос звучал как мягкая увертюра, и он знал, что Фрэя его простила.