Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
132 мин, 33 сек 19065
Перед тем, как отпустить их с Варэи, она в очередной раз поправила его воротник, пригладила ему волосы и прошептала на ухо: «Если бы ты спел, было бы ещё лучше». Инсэ отрицательно покачал головой — он знал, что голос у него слишком тихий для песен, и, хотя блёклые родители его невесты явно не ждали совершенства от бледного полукровки, разбавлять таким голосом музыку ему не хотелось.
— Расскажи о себе что-нибудь, — не унималась Варэи, — твой отец действительно рэйна?…
Несмотря на прозрачность воздуха и неба рядом с ней было душно. Её запах был громче её мыслей, и, хоть после второй длинной мелодии за день Инсэ и чувствовал головокружительную слабость, хотелось отстраниться, разбить прикосновение, полное силы, живительной и томящей. В томлении была тоска, неведомая прежде, всё более острая. Словно душистые травы скрывали край пропасти, змеящейся совсем рядом — зияющей, манящей. Ближе и ближе с каждым шагом. Но Варэи держала Инсэ под руку, и, попытайся он высвободиться, наверняка спросила бы, почему он так сделал.
— Говорят, что рэйна.
Она прижалась к нему сильнее:
— И ты значит тоже рэйна, ну, наполовину?
Глаза у неё были такие же голубые, как платье и светлые, как вода. Сквозь губительное касание Инсэ видел — перед тем, как приехать сюда, расчесав волосы, Варэи смазала соком рассветного цветка виски, запястья и шею. Она медлила перед зеркалом, решая, отпустят ли их прогуляться вдвоём, и затем обмакнула кисточку в сок — голубоватый, мерцающий — и прочертила длинную полосу от ключиц вниз и вниз… Инсэ вздохнул, следуя за этим запахом, и голова у него закружилась сильнее.
— Ты такая красивая. — сказал он намеренно скучным голосом.
Она рассмеялась:
— Ответь на мой вопрос!
Они двигались невероятно медленно, шум моря оставался таким же далёким, но дома уже не было видно. Зелёные холмы вокруг тоже были похожи на волны — огромные волны, застывшие, перед тем как обрушиться на них.
Зелёные волны, голубые и золотистые, кажется, у меня начинается морская болезнь.
— Если пообещаешь ответить мне тоже.
— Обещаю! — Варэи остановилась, замер и он. Она обнимала руку Инсэ, и он чувствовал, какая влажная кожа у неё на груди, там, где она прижималась к его плечу сильнее всего. Он закрыл глаза и представил себе голубой цветок, который опустили в мокрую соль.
— Возможно, я рэйна наполовину. Но на самом деле я не знаю, кто я. Фрэя тоже не знает, и мой отец. Поэтому ты здесь, со мной. Если твоя семья меня спрячет, я никому не причиню вреда, и никто не причинит вреда мне.
Несколько секунд она молчала, затем потянула его вниз, на траву. Ближе к бездне. Инсэ был уверен, что сейчас они оба утонут в этой траве, будут погружаться в зелёные стебли бесконечно долго, долго, долго — пока не задохнутся.
— Ты такой светлый и такой прекрасный, — выдохнула Варэи ему на ухо. Хотя земля оказалась незыблемой и прохладной, Инсэ всё равно чувствовал, что тонет, — о чём ты хотел меня спросить?
Он отстранился, чтобы внимательней её рассмотреть. Голубой цветок, трепещущие лепестки, живая тёплая сердцевина — она ждала, улыбаясь, готовая принять любой его жест, уверенная в своей победе. Инсэ взял её руку, и принялся распутывать серебряную нить, украшавшую тонкие пальцы и обвивавшую руку до самого плеча — блики солнца скользили по ней, как по каплям росы. Ногти у неё были скрашены перламутром. Он двигался так нарочито медленно, что она подбодрила его:
— Не бойся, — голос её стал тише и гуще, гуще стал её запах, — спрашивай о чём хочешь.
Инсэ посмотрел на её ладонь — роса осыпалась с неё, открыв вместо прочных серебряных линий мягкие, ещё не сложившиеся пути жизни. Кожа её рук была ухоженной и мягкой, ни одно из занятий Семьи — ни музыка, ни краски, ни стихи, ни новые дороги — по-настоящему её не увлекало.
— Думаю, и я сам могу всё узнать.
Он продолжил распутывать нить, и замер, коснувшись запястья Варэи там, где она утром оставила каплю цветочного запаха — этот запах вспыхнул вновь, опутывая его, шелестя тёплой мелодией вслед за его пальцами. Варэи, вторя этой мелодии, протяжно вздохнула и легла на траву, не боясь испачкать светлое платье свежей травой.
— Ты можешь рассказать моё будущее?
В будущем ты могла бы стать такой же блёклой, как твои родители. Но его нет, оно пустое и чёрное. Его нет в Истейне, нет у границы, нет ни в одном из городов предателей. Там тишина. Как там темно и тихо…
— Нет, я его не вижу. Я не могу узнать будущее.
Слабо рассмеявшись, она взяла его руку и сказала:
— Тогда распутай лучше вот это, — Инсэ почувствовал, как скользит под его пальцами её влажная кожа, чувствовал соль и стук её сердца. Он покорно ждал, пока она очертит его рукой предполагаемый маршрут по ленте, зашнуровывавшей платье от груди и до пояса, позволил ей представить, будто его рука — кисть ещё более мягкая, чем та, которой она наносила на себя цветочный след. Наверное, это единственное искусство, которое ей даётся, — только, пожалуйста, не так медленно, а то я сойду с ума. Как тебе удаётся быть таким медленным? Все, кто…
— Расскажи о себе что-нибудь, — не унималась Варэи, — твой отец действительно рэйна?…
Несмотря на прозрачность воздуха и неба рядом с ней было душно. Её запах был громче её мыслей, и, хоть после второй длинной мелодии за день Инсэ и чувствовал головокружительную слабость, хотелось отстраниться, разбить прикосновение, полное силы, живительной и томящей. В томлении была тоска, неведомая прежде, всё более острая. Словно душистые травы скрывали край пропасти, змеящейся совсем рядом — зияющей, манящей. Ближе и ближе с каждым шагом. Но Варэи держала Инсэ под руку, и, попытайся он высвободиться, наверняка спросила бы, почему он так сделал.
— Говорят, что рэйна.
Она прижалась к нему сильнее:
— И ты значит тоже рэйна, ну, наполовину?
Глаза у неё были такие же голубые, как платье и светлые, как вода. Сквозь губительное касание Инсэ видел — перед тем, как приехать сюда, расчесав волосы, Варэи смазала соком рассветного цветка виски, запястья и шею. Она медлила перед зеркалом, решая, отпустят ли их прогуляться вдвоём, и затем обмакнула кисточку в сок — голубоватый, мерцающий — и прочертила длинную полосу от ключиц вниз и вниз… Инсэ вздохнул, следуя за этим запахом, и голова у него закружилась сильнее.
— Ты такая красивая. — сказал он намеренно скучным голосом.
Она рассмеялась:
— Ответь на мой вопрос!
Они двигались невероятно медленно, шум моря оставался таким же далёким, но дома уже не было видно. Зелёные холмы вокруг тоже были похожи на волны — огромные волны, застывшие, перед тем как обрушиться на них.
Зелёные волны, голубые и золотистые, кажется, у меня начинается морская болезнь.
— Если пообещаешь ответить мне тоже.
— Обещаю! — Варэи остановилась, замер и он. Она обнимала руку Инсэ, и он чувствовал, какая влажная кожа у неё на груди, там, где она прижималась к его плечу сильнее всего. Он закрыл глаза и представил себе голубой цветок, который опустили в мокрую соль.
— Возможно, я рэйна наполовину. Но на самом деле я не знаю, кто я. Фрэя тоже не знает, и мой отец. Поэтому ты здесь, со мной. Если твоя семья меня спрячет, я никому не причиню вреда, и никто не причинит вреда мне.
Несколько секунд она молчала, затем потянула его вниз, на траву. Ближе к бездне. Инсэ был уверен, что сейчас они оба утонут в этой траве, будут погружаться в зелёные стебли бесконечно долго, долго, долго — пока не задохнутся.
— Ты такой светлый и такой прекрасный, — выдохнула Варэи ему на ухо. Хотя земля оказалась незыблемой и прохладной, Инсэ всё равно чувствовал, что тонет, — о чём ты хотел меня спросить?
Он отстранился, чтобы внимательней её рассмотреть. Голубой цветок, трепещущие лепестки, живая тёплая сердцевина — она ждала, улыбаясь, готовая принять любой его жест, уверенная в своей победе. Инсэ взял её руку, и принялся распутывать серебряную нить, украшавшую тонкие пальцы и обвивавшую руку до самого плеча — блики солнца скользили по ней, как по каплям росы. Ногти у неё были скрашены перламутром. Он двигался так нарочито медленно, что она подбодрила его:
— Не бойся, — голос её стал тише и гуще, гуще стал её запах, — спрашивай о чём хочешь.
Инсэ посмотрел на её ладонь — роса осыпалась с неё, открыв вместо прочных серебряных линий мягкие, ещё не сложившиеся пути жизни. Кожа её рук была ухоженной и мягкой, ни одно из занятий Семьи — ни музыка, ни краски, ни стихи, ни новые дороги — по-настоящему её не увлекало.
— Думаю, и я сам могу всё узнать.
Он продолжил распутывать нить, и замер, коснувшись запястья Варэи там, где она утром оставила каплю цветочного запаха — этот запах вспыхнул вновь, опутывая его, шелестя тёплой мелодией вслед за его пальцами. Варэи, вторя этой мелодии, протяжно вздохнула и легла на траву, не боясь испачкать светлое платье свежей травой.
— Ты можешь рассказать моё будущее?
В будущем ты могла бы стать такой же блёклой, как твои родители. Но его нет, оно пустое и чёрное. Его нет в Истейне, нет у границы, нет ни в одном из городов предателей. Там тишина. Как там темно и тихо…
— Нет, я его не вижу. Я не могу узнать будущее.
Слабо рассмеявшись, она взяла его руку и сказала:
— Тогда распутай лучше вот это, — Инсэ почувствовал, как скользит под его пальцами её влажная кожа, чувствовал соль и стук её сердца. Он покорно ждал, пока она очертит его рукой предполагаемый маршрут по ленте, зашнуровывавшей платье от груди и до пояса, позволил ей представить, будто его рука — кисть ещё более мягкая, чем та, которой она наносила на себя цветочный след. Наверное, это единственное искусство, которое ей даётся, — только, пожалуйста, не так медленно, а то я сойду с ума. Как тебе удаётся быть таким медленным? Все, кто…
Страница 3 из 36
