Терафим

Странная история, которая навсегда разрушила мою веру в разумное устройство мира, произошла, когда мне было двенадцать. Лето мы с сестрой проводили, как и всегда, в поселке. Иногда мы приходили в домовладение деда, где было множество притягательных для обладавших богатой фантазией детей мест. Я руководил ватагой соседских ребятишек — мы лазали по закуткам и крышам хозяйственных построек, прятались в саду, а порой устраивали побоища и в многочисленных коридорах и комнатах дома. В роковой день мы играли в войну, моя армия терпела поражение, и я был вынужден бежать и прятаться. Поскольку все уголки усадьбы мы уже знали как свои пять пальцев, сделать это было непросто. Но оставалось одно место, до которого до сих пор добраться не удавалось. Чердак дома! Мы несколько раз пробовали туда попасть, но каждый раз наши попытки строго пресекались дедом, который пугал нас прогнившими досками, способными провалиться под нами. Вход на чердак был заперт, но я отлично знал, где висит связка тяжелых ключей. Дело было за малым — быстро стащить связку, незаметно для всех пробраться к чердаку, открыть его и спрятаться там, где еще долго никому не придет в голову меня искать. Пожалуй, это таинственное место притягивало меня само по себе, поэтому необходимость в укрытии была лишь поводом. Я ни минуты не колебался. Скоро заветная связка была у меня в руках. Правда, с дверью пришлось повозиться, я даже больно поранил себе руку, ворочая ключом в неподатливом замке. Все же я справился! По ту сторону двери меня ожидали затхлый запах, паутина и темнота. Луч фонарика скользил по грудам какого-то хлама. Похоже, здесь дед хранил ненужные вещи. Старые ковры, мебель, коробки и чемоданы с одеждой. Толстые перетянутые веревкой свертки. Я нашел несколько бухгалтерских книг, исписанных незнакомым почерком, но они меня не заинтересовали. Я опасливо перемещался по чердаку, помня о прогнивших половицах, и ворошил хлам. Еще я боялся крыс. Что, если они свили в этом мусоре гнездо? Но интерес побеждал брезгливость и страх. Мое исследование продолжалось до тех пор, пока я не наткнулся на кое-что по-настоящему интересное.

В правом углу чердака размещалось нечто вроде молельни. Подобное я часто видел в домах набожных сельских старух — тумбочка-алтарь в углу, иконы и лампадка над ней. Но кому нужна молельная на захламленном чердаке? Здесь не было икон, но лампада висела. Был и низкий массивный шкаф-алтарь, на котором вертикально стоял небольшой деревянный ящик. Он и привлек мое внимание. Это была явно редкая и ценная вещь, совершенно необычная для поселка. На ящике были вырезаны непонятные знаки, напоминающие иероглифы, геометрические фигуры, какие-то печати. Мне подумалось, что этот загадочный предмет должен быть очень старым. Наверное, его привезли сюда из далекой страны. Может быть, это подарок дедушкиной сестры из Израиля? Я дернул за дверцу алтарного шкафа, но она была заперта. Тогда я приступил к обследованию ящика — его можно было открыть, нажав на защелку справа. Внутри определенно что-то было, поэтому я действовал аккуратно, боясь повредить содержимое. Наконец я открыл его…

Если бы я знал, что явится на свет, я бежал бы с чердака без оглядки. Я бежал бы из дома деда и из поселка. Наверное, если бы я мог, я бежал бы прочь из страны, от своей семьи, от этих страшных воспоминаний. Потому что внутри ящика находился засушенный трупик младенца. Или зародыш. Потому что на человеческое дитя это было похоже лишь отчасти. У него была огромная покрытая какими-то шишками голова, искаженное, сморщенное, словно сползшее набок лицо, сведенные судорогой почерневшие недоразвитые конечности с разным количеством кривых пальцев. Горбатое тельце утончалось книзу, как у насекомого. Половых органов у младенца не было. Потому что кто-то оторвал их или отрезал. Эта уродливая фигурка неопределенного пола была темной, ее кожа напоминала древний потрескавшийся пергамент, казалось, еще немного, и вся она рассыплется в прах. Мумия смотрела на меня провалом единственного глаза, кривой рот навсегда застыл в немом крике боли. И тогда я сам начал кричать. Я орал как резанный, я плохо помню, что со мной было дальше, как я оказался внизу, что стало с уродцем из ящика. Я пришел в себя в сильных руках деда, который пытался меня успокоить. «Терафим, — повторял он. — Ты видел терафима. Мне очень жаль. Слишком рано для тебя». Дед сохранял спокойствие, он не кричал, не бранил меня. Он просто грустно повторял одно и то же.