Терафим

Уже позже, когда моя истерика окончательно прекратилась, он очень серьезно, как взрослому, сказал мне, медленно, подчеркивая каждое свое слово: «Ты никогда и никому не должен рассказывать о том, что ты видел на чердаке. Ты не имеешь на это права. Ты еще слишком мал, чтобы понять. Когда придет время, я объясню тебе. Но пока ты обязан молчать — ради меня, ради своего отца, матери. Ради твоей сестры. Ты понял меня?». Я молча кивнул в ответ. Я не посмел ничего спросить у него. И я никогда никому ни словом не обмолвился об ужасе, который обрушился на меня тем летним днем. Я жил, затаив его в сердце. Я пытался понять, что мне довелось увидеть, но не мог — мой, еще детский, разум не справлялся. Убийство? Какое-то чудовище? Колдовство?

Я начал избегать деда и его дом. Родители удивлялись, но я ничего им не объяснял.

Лишь через много лет я осмелился спросить отца, слышал ли он что-нибудь о терафиме. Он только пожал плечами. Не знала мать, не знала сестра. Никто не слышал такого слова, даже учителя. «Может быть, серафим?», — переспрашивали они. «Нет, это был не серафим. Вы даже не представляете себе… Скорее, это был дьявол. Я видел дьявола, — с грустью думал я. — Быть может, злые духи так и называются: терафимы? В отличие от добрых серафимов».

Уже в старших классах я наконец смог узнать, что это слово действительно существует, и его значение известно. Так называли каких-то древнееврейских идолов, с помощью которых получали прорицание. Информация была крайне скудной, вдобавок я не мог представить себе, как может прорицать чудовищный труп. Чем больше я ломал над этим голову, тем страшнее становились мои кошмары. Я предпочел забыть о том, что со мной случилось, чтобы жить нормальной жизнью — учиться, дружить, встречаться с девушкой. В это простом и понятном мире не было места для страшных привидений.

Я поступил в университет, потом в аспирантуру. Мой ум стал скептичным. Я жил отдельно от родителей, не бывал в поселке и даже не обменивался с дедом поздравлениями в праздники.

Однажды я узнал от отца, что в доме деда случился пожар. Возгорание, причину которого до конца не выяснили, произошло на чердаке. Дед вместе с соседями вступил в борьбу с огнем, и его удалось потушить еще до приезда пожарных. За исключением крыши и чердака, дом почти не пострадал. Оказалось, что на чердаке у деда хранилась разная рухлядь и тряпки, которые очень быстро занялись огнем, и все внутри выгорело. Дед очень сильно переживал, отец сказал, что никогда его таким не видел, даже удивительно. Но я-то догадывался, что могло быть причиной переживаний старика.

Странное совпадение, но после тех событий дед, всегда здоровый как вол, стал стремительно сдавать. Судя по тому, что до меня доходило, он дряхлел и слабел на глазах. Будто неизвестная болезнь начала глодать его изнутри. Он больше не мог вести прежний образ жизни, и так как на моего отца рассчитывать не приходилось, усадьба пришла в упадок. Дед замкнулся в себе и перестал выходить из дома. Отец сообщал, что деду становится все хуже, в нем расцвел целый букет болезней, а к телесным недугам у сломленного человека часто присовокупляются и недуги душевные. Деда стала подводить память, он стал вести себя не вполне адекватно, что очень пугало отца.

И вот дошло до того, что старик совсем слег, а врачи предупредили, что нужно готовиться к худшему. Поэтому я и ехал в место, где не был уже много лет, испытывая смесь жалости, страха и неприятных предчувствий.

… В комнате стоял тяжелый запах болезни. Я с трудом узнал деда — так сильно он распух. С оплывшего лица на меня смотрели лихорадочно горящие глаза. Однако мои худшие опасения не оправдались: дед был в сознании и здравом уме. Я был наедине с ним — отец напился и рано ушел спать. Меня поразило, как сильно изменился дом деда — сжался, обветшал, опустился вместе со своим хозяином. Я чувствовал, как отсюда уходит жизнь.

Дед узнал меня. Он протянул мне руку, но я не смог заставить себя пожать ее: у деда была какая-то кожная болезнь.