Меня зовут Соня. Мне пятнадцать. И поверьте, вы не знаете, что такое одиночество. Настоящее одиночество — это не когда нет друзей. Это когда ты боишься ложиться спать, потому что знаешь — там, за тонкой пленкой века, тебя уже ждут.
Добавить в моё избранное
5 мин, 25 сек 8
Всё началось в прошлом году. Была Лиза. Тихая, незаметная девочка с длинными каштановыми волосами, которые она вечно заплетала в небрежную косу. И глаза — такие яркие, изумрудные, что на них было больно смотреть. Мы с Кристиной и Машей… мы были дурами. Мы травили её. За то, что она носила странные броши, за то, что у неё умерла кошка, и она плакала в классе, за то, что у неё была эта дурацкая привычка поправлять очки. Я писала «Лоза» на её парте маркером. Кристина обозвала её«трупным зелёным» за цвет глаз и бросила в лицо мятой жвачкой. Маша украла её сменку и выкинула в мусорку весной, в грязь.
Лиза не жаловалась. Она просто смотрела на нас этими своими глазищами, такими глубокими, будто колодцы, и молчала.
Когда она суициднулась, мы сначала испугались. Собрались втроем у Кристины, пили дешёвое пиво и шептались. «Сама виновата» — сказала Маша, нервно смеясь. И мы успокоились.
Зря.
Первая ночь после похорон была обычной. Но вторая… я проснулась от того, что не могу пошевелиться. Не сонный паралич — я ощущала своё тело слишком остро. Но я уже спала. Я поняла это, потому что моя комната выглядела… не так. Стекла на окнах были матовыми, как мутные глаза, и сквозь них не проходил свет. И в углу стояла Она.
Я не узнала Лизу. Это было что-то, натянувшее на себя её кожу. Красное платье — такое красное, что казалось, оно пропитано кровью и всё ещё мокрое. Оно облепило её фигуру, но она была вывернута: талия слишком тонкая, пальцы слишком длинные. На голове — золотая корона с красным сердцем в центре. Настоящее сердце. Оно билось. Медленно, с влажным чавканьем, и каждый удар отдавался у меня в висках.
Она улыбалась. Обычно Лиза улыбалась робко, показав мелкие зубы. А тут её рот был растянут до ушей, на щеках — клочья почерневшей кожи, которые рвались при улыбке. Зелёных глаз не было. Вместо них — две чёрные ямы, из которых сочилась какая-то маслянистая тьма.
— Соня, — сказала она голосом, похожим на скрежет ржавых ножниц.
— Давай играть.
Она подошла. Я хотела закричать, но воздух в лёгких стал вязким, как кисель. Она взяла меня за руку. Её ладонь была ледяной и шершавой, как кора старого дерева. А потом она начала ломать мои пальцы. Медленно. Один за другим. Я слышала хруст, слышала, как кости пробивают кожу, я видела свою искорёженную кисть. Боль была такой, что я молилась о смерти. Но во сне смерть не приходит.
Я проснулась в холодном поту, дрожа. Мои руки были целы. Но под ногтями осталась чёрная земля и странный запах — прелые листья и кровь.
Через три дня суициднулась Кристина. Это было дико. Мы нашли её в школьном туалете. На голову она натянула целлофановый пакет, а на грудь приколотила английской булавкой рисунок — корону. На её лице застыла такая улыбка, что санитары в «скорой» крестились. Широко, до трещин в уголках губ.
Я не пошла на похороны.
Но ночью ко мне снова пришла Лиза. Теперь она была еще ужаснее. Из разрезов на красном платье торчали какие-то синие вены, которые шевелились, как черви. Корона с сердцем раскалилась докрасна и плавила её лоб — я слышала, как шипит плоть. Она заставила меня смотреть, как она убивает во сне Машу. Она водила моими веками, как куклыми, и я не могла закрыть глаза. Маша кричала, билась в конвульсиях, а Лиза просто сидела у неё на груди и царапала ногтями её лицо изнутри. Да. Она запускала пальцы в рот Маши и рисовала что-то на нёбе.
Маша выпрыгнула из окна своей квартиры на пятом этаже. На асфальте её тело было выгнуто мостиком. И на губах — та же проклятая широкая улыбка.
Я осталась одна.
Но Лиза… Лиза больше не в красном. И вот это самое страшное.
Теперь она прекрасна.
Она приходит ко мне каждую ночь. Шестой месяц. В моей спальне всегда стоит запах жасмина и чего-то сладкого, гнилого. Лиза сидит на краю моей кровати, заплетая свои длинные каштановые волосы в идеальную косу. Глаза её снова зелёные. Яркие, живые, с золотыми искрами — такими, какими они были в пятом классе, до того, как мы раздавили её жизнь. На ней изумрудное платье, переливающееся чешуёй, как у змеи, и прозрачная корона, которая венчает её голову сиянием.
— Привет, Сонечка, — говорит она. И голос её звучит как колокольчик. Ласково. Почти с любовью.
Она не ломает мне кости. Нет. Она делает хуже. Она гладит меня по щеке ледяной рукой и шепчет на ухо так тихо, интимно, как может только лучшая подруга: «Ты помнишь, как я плакала в туалете, а вы поливали меня из-под крана? Помнишь? Давай я покажу тебе, что я тогда чувствовала».
И она показывает.
Каждую ночь она тянет меня в свои воспоминания. Я чувствую её боль. Я стою на её месте, а она — на моём, и смотрит, как я захлебываюсь. Во сне она зажигает мои волосы, и я ощущаю запах собственной жжёной кожи, просыпаюсь — волосы на подушке целы, но ночнушка прожжена мелкими дырками в форме звёзд.
Лиза не жаловалась. Она просто смотрела на нас этими своими глазищами, такими глубокими, будто колодцы, и молчала.
Когда она суициднулась, мы сначала испугались. Собрались втроем у Кристины, пили дешёвое пиво и шептались. «Сама виновата» — сказала Маша, нервно смеясь. И мы успокоились.
Зря.
Первая ночь после похорон была обычной. Но вторая… я проснулась от того, что не могу пошевелиться. Не сонный паралич — я ощущала своё тело слишком остро. Но я уже спала. Я поняла это, потому что моя комната выглядела… не так. Стекла на окнах были матовыми, как мутные глаза, и сквозь них не проходил свет. И в углу стояла Она.
Я не узнала Лизу. Это было что-то, натянувшее на себя её кожу. Красное платье — такое красное, что казалось, оно пропитано кровью и всё ещё мокрое. Оно облепило её фигуру, но она была вывернута: талия слишком тонкая, пальцы слишком длинные. На голове — золотая корона с красным сердцем в центре. Настоящее сердце. Оно билось. Медленно, с влажным чавканьем, и каждый удар отдавался у меня в висках.
Она улыбалась. Обычно Лиза улыбалась робко, показав мелкие зубы. А тут её рот был растянут до ушей, на щеках — клочья почерневшей кожи, которые рвались при улыбке. Зелёных глаз не было. Вместо них — две чёрные ямы, из которых сочилась какая-то маслянистая тьма.
— Соня, — сказала она голосом, похожим на скрежет ржавых ножниц.
— Давай играть.
Она подошла. Я хотела закричать, но воздух в лёгких стал вязким, как кисель. Она взяла меня за руку. Её ладонь была ледяной и шершавой, как кора старого дерева. А потом она начала ломать мои пальцы. Медленно. Один за другим. Я слышала хруст, слышала, как кости пробивают кожу, я видела свою искорёженную кисть. Боль была такой, что я молилась о смерти. Но во сне смерть не приходит.
Я проснулась в холодном поту, дрожа. Мои руки были целы. Но под ногтями осталась чёрная земля и странный запах — прелые листья и кровь.
Через три дня суициднулась Кристина. Это было дико. Мы нашли её в школьном туалете. На голову она натянула целлофановый пакет, а на грудь приколотила английской булавкой рисунок — корону. На её лице застыла такая улыбка, что санитары в «скорой» крестились. Широко, до трещин в уголках губ.
Я не пошла на похороны.
Но ночью ко мне снова пришла Лиза. Теперь она была еще ужаснее. Из разрезов на красном платье торчали какие-то синие вены, которые шевелились, как черви. Корона с сердцем раскалилась докрасна и плавила её лоб — я слышала, как шипит плоть. Она заставила меня смотреть, как она убивает во сне Машу. Она водила моими веками, как куклыми, и я не могла закрыть глаза. Маша кричала, билась в конвульсиях, а Лиза просто сидела у неё на груди и царапала ногтями её лицо изнутри. Да. Она запускала пальцы в рот Маши и рисовала что-то на нёбе.
Маша выпрыгнула из окна своей квартиры на пятом этаже. На асфальте её тело было выгнуто мостиком. И на губах — та же проклятая широкая улыбка.
Я осталась одна.
Но Лиза… Лиза больше не в красном. И вот это самое страшное.
Теперь она прекрасна.
Она приходит ко мне каждую ночь. Шестой месяц. В моей спальне всегда стоит запах жасмина и чего-то сладкого, гнилого. Лиза сидит на краю моей кровати, заплетая свои длинные каштановые волосы в идеальную косу. Глаза её снова зелёные. Яркие, живые, с золотыми искрами — такими, какими они были в пятом классе, до того, как мы раздавили её жизнь. На ней изумрудное платье, переливающееся чешуёй, как у змеи, и прозрачная корона, которая венчает её голову сиянием.
— Привет, Сонечка, — говорит она. И голос её звучит как колокольчик. Ласково. Почти с любовью.
Она не ломает мне кости. Нет. Она делает хуже. Она гладит меня по щеке ледяной рукой и шепчет на ухо так тихо, интимно, как может только лучшая подруга: «Ты помнишь, как я плакала в туалете, а вы поливали меня из-под крана? Помнишь? Давай я покажу тебе, что я тогда чувствовала».
И она показывает.
Каждую ночь она тянет меня в свои воспоминания. Я чувствую её боль. Я стою на её месте, а она — на моём, и смотрит, как я захлебываюсь. Во сне она зажигает мои волосы, и я ощущаю запах собственной жжёной кожи, просыпаюсь — волосы на подушке целы, но ночнушка прожжена мелкими дырками в форме звёзд.
Страница 1 из 2
