Титан начала века

В комнату под бурные аплодисменты вошли самые именитые гости этого вечера. Герберт Уэллс был одет в свой неизменный бежевый костюм, с галстуком, элегантно расчёсанные волосы разделяла белая полоса пробора, неизменные густые усы красовались на верхней губе. Граф Альфред Болдуин, официальный представитель двора, был одет подчёркивающе покровительственно. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад и напомажены, густая белая борода убрана в тугую косичку. Костюм, нарочито изысканный, казалось, был куплен специально для этого вечера, и только для него. Красный шёлк, золотые пуговицы, высокий воротник накрахмаленной рубашки. По сравнению с ним известный писатель выглядел случайно попавшим в эту роскошную комнату бедняком. Подойдя к своему месту, граф позволил расторопному слуге отодвинуть стул, откинул подол своего излишне длинного костюма, чинно устроился на деревянном седалище.

— Вот ведь павлин. — шёпотом сказал мне Эванс, и я не удержавшись едва слышно прыснул от смеха.

— Господа, — мягко, но вместе с тем достаточно громко обратился почётный гость к сидящим, когда мистер Уэллс занял своё место около него. — я рад поприветствовать вас всех здесь, на этом славном торжестве. Как вам всем наверняка известно, королевский двор направил меня сюда для того, чтобы я от имени правящей фамилии присутствовал на первом Конгрессе писателей-фантастов. Несказанно горд присутствовать на подобном мероприятии, и от имени всего королевского двора выражаю особую благодарность всем присутствовавшим здесь. И посему предлагаю всем поднять свои бокалы за то, что всех нас объединяет и, надеюсь, будет объединять и дальше — за научную фантастику, господа.

— За научную фантастику! — громогласно повторил за ним многоголосный хор, а в следующее мгновение звон множества сталкивающихся друг с другом бокалов наполнил комнату.

— Как вам вид, мистер Прескотт? — раздался у меня за спиной голос Эванса. Я оторвал взгляд от чёрного горного хребта на горизонте, посмотрел на своего молодого собеседника. Тот облокотился руками о каменные перила террасы, тоскливо взглянул куда-то вдаль. Живописная равнина утопала во тьме, где-то внизу затаился спящий малолюдный городок Стокфорд, лишь далёкие звёзды и золотой остроконечный полумесяц освещали отливающую снежным серебром землю. Удивительно ясная, безоблачная ночь. — Завтра пойдёт снег, я это чувствую.

— Почему вы не со всеми? — спросил я, оглядываясь на ярко освещённые окна гостиной. Оттуда чуть слышно доносилась музыка и приглушённый звук голосов.

— Не знаю. У меня нет особого желания общаться со всеми этими людьми, хотя среди них есть очень интересные лица. Но в большинстве своём это ослеплённые собственным величием индюки, которые даже и не подозревают, как трагично это может обернуться для их таланта, единственного стоящего, что есть у них у всех. Но думаю, придётся всё-таки на время вспомнить элементарные правила вежливости и пойти пообщаться с этими гордецами. Вы со мной?

— Да. Думаю да. — сказал я, несказанно удивлённый столь резкой сменой настроения моего собеседника, ещё недавно так лестно отзывавшегося обо всех этих людях, и, повернувшись, двинулся за Эвансом в сторону дверей, попутно бросив последний взгляд на возвышающиеся во тьме долины горы.

Вечер продолжался в непринуждённой обстановке. Изрядно повеселевшие от выпитого за ужином, многие гости уже вовсю расхваливали перед другими свои вышедшие, готовящиеся к изданию, а иногда — и просто задуманные произведения. Больше всех старался ирландец Стефани Дейл. Стараясь говорить как можно громче, силясь перекричать граммофон, он забрался на один из декоративных столиков, предварительно спихнув оттуда поднос с опустевшим блюдом для бутербродов, и как только не пытались остальные его остановить, упрямился во всю и ни в какую не хотел слезать. Краем глаза я успел заметить, как практически одновременно промелькнула на лицах собравшихся у камина гримаса раздражения. То были в большинстве своём представители старшего поколения, которым чужды были попытки этого вспыльчивого юнца показать себя на публике.

Сжимая в руках бокал с шампанским, я прошёлся по комнате и окончательно убедился в том, что завести новые знакомства в этом обществе у меня навряд ли получится — уж слишком все они были поглощены самими собой и тратили излишне много сил на презрение друг — друга. Подумать только, как может измениться человек, если его талант будет признан обществом. Причём он может жить вполне себе обычной жизнью, но осознание того, что им восторгаются огромные толпы, в конце концов может взять верх. Но самое ужасное — это то, что, околдованный этим чувством, наивный гордец перестаёт считать других ровней себе, а это верная дорога к тому, что в конце концов ещё вчера возносившее его общество, сегодня с абсолютным равнодушием низвергает гордеца на самое дно.