Тьма языческая

— Сим ты, Голем, — твёрдо вымолвил юноша, невзирая на жжение в раненной щеке, — облекаешься в более цельную плоть. Я знаю, ты чувствуешь её едкий металлический запах. Из-за него воздух по сю сторону зеркала плотнее. Ступай по эфиру: ты удержишься, будучи пока лёгким духом-мг… — Андрей сжал губы, почувствовав, как сильнее запекли раны во рту. Изрезанное мясо на щеках будто истончилось, разъедаемое слюной. Слова теперь жгли и горели на испачканных кровью губах. Но приходилось терпеть, даже наслаждаться, понимая, что так в них рождается сила.

Андрей сильнее втёр кровь в медь, процедив:

— Мой дух, теплящийся в горячей субстанции, вкладываю в первый, восходящий луч звезды. Ибо, проявляясь в рассказе, он воплощает его восходящую идею, как Голем воплощает его автора, меня.

Рука юноши опустилась в другую банку. Когда пальцы нащупали острую, жестяную поверхность, Андрей улыбнулся: к коже пристал липкий, суховатый налёт. Вымазав ноготь, юноша провёл им по амулету. За пересечением медных лучей показался брезгливый взгляд двойника. Повинуясь магу, отражение послушно касалось висящей перед ними пентаграммы. Пальцы Андрея и Голема соприкасались в одной точке, образуя мост, который, помимо крови, был испачкан бледным пятном. В глазах двойника читалось понимание, что это.

— Мою бренную плоть, содержащуюся в сперме, втираю во второй, нисходящий луч звезды. Ибо, проявляясь в рассказе, тот воплощает его условную, зависящую от моих мыслей, форму.

— Ф-фор-м-м… — прозвучало со стороны зеркала.

Андрей дёрнулся, испуганно уставившись в двойника. Тот не шевелился. На черном одеянии голема, таком же, что покрывало юношу, виднелась желтые капли. Рядом валялась не догоревшая свеча. Она перевернулась, когда Андрей задел её рукавом своей одежды, и погасла, брызнув на отражение воском. Значит, фыркнул огонь, а тяглое «м-м» раздалось, когда железный подсвечник ударился о стекло.

Это успокаивало, отгоняя мысли, мучившие мага перед ритуалом. Легенда о первом создателе голема гласила, что дух проснулся и, заговорив, вышел из-под контроля породившего его каббалиста. Но помимо Каббалы Андрей изучал египетские практики и благодаря этому считал себя умнее средневековых магов. Один из последних, еврей Махараль, использовал для создания голема Имя своего бога. Для юноши же оно был лишь одним из элементов, с помощью которых можно было оживить потустороннее детище.

— Ты будешь молчать и повиноваться, — прошептал маг, посмотрев в глаза двойнику. Когда взгляды обоих встретились, голем прижал язык к зубам, отчеканив немое «… ться». Юноша напрягся, готовясь ощутить в щеках знакомое жжение. Но его не последовало, словно проговоренный приказ вырвался из чужих уст. — Н-нет! Ты будешь мне повиноваться-я-а-а! — выкрикнул Андрей, и тут же застонал: раненную челюсть свело судорогой. В распоротую щёку ворвался ледяной, разрезающий жилы воздух.

Андрей инстинктивно сплюнул на руку, затем вытер её об амулет. Превозмогая боль, прижал палец к пентаграмме и зашептал:

— С-с-свою индивидуальность, исторгнутую из нутра слюной, я вкладываю в п-поперечную линию звезды, через которую проходят в-все… его лучи. П-подобно стилю в… в рассказе, она объединяет другие его элементы, как делает цельным воплощенный мною образ, — маг замолчал, судорожно приблизившись к зеркалу. Повёл носом, пытаясь различить, пахнет ли жизнью за стеклом. Помимо кислой слюны, высохших крови и спермы, в воздухе чувствовался мускус. Сладковатый, плотный, он дурманил голову и омрачал сознание.

Говорить недоставало воли. Дурманящая сила, исходящая от двойника, распирала Андрея изнутри. Словно голем вошёл в тело и пытался остаться в человеке. Окрепнуть в нём таким, каким был сейчас: несовершенным, без имени и души. Для обретения их нужно было закончить формулу. Но мешал язык: ленивый, неповоротливый из-за выпитого обезболивающего, он еле шевелился в изувеченном рту.

Юноша разжал сомкнувшуюся в судороге челюсть; харкнул кровью, чувствуя, как к горлу подступает что-то острое и ледяное, прорастающее изнутри. Оно расширялось, разрывало внутренности. Выкручивало органы, выдавливая из хрупкого тела стон. Пытаясь не завыть от сковывающей боли, Андрей сжал зубы и процедил:

— М-мой разум, проявленный в имени, извергаю через дыхание во в-второй восходящий луч звезды. Подобно сюжету рассказа, он стремится вверх к развитию, как и воплощённое мною существ-во… — юноша примолк, ощутив, как с каждым словом напряжение внутри него ослабевает. Раздирающий, буйный дух проникал в лучи пентаграммы. Затем покорно просачивался в тело, разжимая хватку, будто оказался заложником разума, вложенного в одну из линий амулета.

— Да, так легче, — пробормотал Андрей, — остался последний элемент, душа. Только в чём она проявлена… — юноша медленно склонился к банкам с веществами, чувствуя, как тело парализует усталость.