Тьма языческая

Прийти в себя заставило громкое щёлканье. Непрерывное и частое, похожее не клацанье клавиш, оно проворачивало воображаемые шестерёнки в голове, из-за чего в заторможенном сознании появлялись размытые образы напечатанного текста. После ритуала это было непривычным.

Андрей раскрыл глаза, чувствуя, как со звуком в нём крепнет разрастающаяся тревога.

Клавишами щёлкал человек в мантии. Высокий, темноволосый, он походил на Андрея только чертами лица. В колючем ледяном взгляде сквозила непоколебимая уверенность. Такая, которой Андрей давно не чувствовал у себя внутри: из тела юноши, казалось, выжали все жизненные силы и соки. Даже кровь, по ощущениям, почти не приливала к конечностям. В этом маг был уверен, ощущая ломоту в запястьях и жжение на кончиках пальцев. Кроме них, пекли щёки. Тяжело сосало в груди.

Юноша глотнул воздуха, инстинктивно пытаясь заполнить пустоту межу ребер. Но внутреннюю бездну это не обмануло: она засосала сильнее, исторгнув в область сердца жгучую, острую боль. Под лёгкие словно вонзились вылезшие из внутренностей осколки. Андрей застонал и сжал зубы. Зажмурился, пытаясь мысленно вернуться в ритуальный раж, чтобы снова ощутить силу, клокочущую в груди.

Но тело не желало крепнуть, а конечности по-прежнему казались бесформенными тряпками. Из них словно что-то пропало, как из болящего сердца, в котором, кроме тяжести, ощущался холод. Юноша почувствовал, как подступающая к горлу тревога превращается в крик: он догадывался, чего не доставало.

— Верни, — процедил маг, направившись к темноволосому человеку. Но тот безразлично улыбнулся, беззвучно проговорив что-то на своём немом языке. Прочитать слова по губам не удалось: помешал пар, выступивший перед лицом Андрея. Парень потянулся к нему, но вместо горячего воздуха руки ощутили ледяную, твёрдую поверхность. Под ногтями закололо, а на побледневших пальцах выступили синие жилки.

Андрей касался замерзшей стороны стекла.

— Так вот, почему ты холодный…

Причастие

Пекущие слезы раздражали щёку; жгли, заставляя оттирать раскрасневшуюся кожу. Душили, не давая говорить.

Варька тяжело вздохнула и вытерла капли с заплаканного лица. На пальцах оказалась липкая, тёмная жидкость. Потёкшие чернила мучили с начала литургии, когда поп вынес кадило с выедающим глаза дымом и потянул молитву — его редкий, жиденький как бородка, голос жутко раздражал, мешая вспомнить грехи. Но приходилось терпеть, из собственного желания выжить.

Забывать даже мелкие проступки было чревато смертью. Настоятель, у которого Варька проходила послушание, часто это повторял; страшил нарушением исповеди и ставил в пример святую Магдалину. Женщину, на которую стоило равняться в распутном грехе.

Варька перекрестилась. Действительно, лишь случай с Магдалиной не оставлял её надежд. Хотелось так же отмолиться, как она, пройти церковный ритуал да вынырнуть из блудливой трясины в православное лоно.

— Ох, зря отдалась сучьему бесу, — женщина прикрыла рот, чтобы никто не услышал ругани: мыcль о лоне напомнила про тоскливую пустоту и режущую боль между ног. Нечистый давно туда не пролезал, из-за чего интимная полость ныла, сводя судорогой нежные мышцы.

Женщина потопала на месте, надеясь, что боль успокоится. Но дискомфорт между ног усилился, когда ткань белья скользнула меж половых губ. Нутро вбирало в себя все, желая быть наполненным.

— Чего же ты мнёшься, сестра? — возле Варьки склонился бледный, сморщенный иерей. Его лицо в тусклом свете свечек казалось восковым, отчего напоминало маску. Только чёрные, как смоль, мышиные глаза выглядели живыми. Зрачки их впились в женщину, будто желая высмотреть грех, запятнавший душу прихожанки. Оплывший, крючковатый нос потянул дым с кадила, недовольно дёрнулся и громко чихнул. — Тьфу, Остап горемычный! Говорил ему, не перебарщивай с елеем, глаза режет-т, т-хр…

Иерей смачно сглотнул, кивнув на Евангелие у аналоя.

Варька послушно шагнула к Писанию, коснулась лбом липкой, замусоленной прихожанами книги. Поцеловала прелое стекло над иконкой и наклонилась к священнику, припасть к серебряному кресту на груди.

— Но, но! — клирик отшатнулся, прикрыв грудь складками рясы. — Это опосля! Спрашиваю тебя, сестра, чего мнёшься?

— Грешна я, батюшка… от настоятеля Сергия к тебе явилась, через всю Волгу ехала, из сибирской глубинки. Мужа там схоронила, он в Чечне воевал. Недавно пришёл с войны, сам не свой — пылкий, любви жаждущий. Несколько раз с ним за день ложилась. Пока не пришло из штаба извещение о его смерти. А я… а я поняла всё и не остановилась.

— Лукавый за наречённого твоего себя выдал, — пробормотал иерей. Холодная мина его осталась неподвижна. Только чёрные уголья-глаза продолжили жечь взглядом. От такого выражения лица, по спине женщины забегали мурашки. Внутри почувствовался слабый холодок, прогнавший жар меж ног. Варька осунулась и кивнула.