Тот человек

— Хорошая вода. У нас такой теплой воды никогда не было. — Он помолчал. — Знаешь, я очень долго не мог признать, что я гей. У нас в стране разрешены однополые браки, но я все равно очень трусил признаться, боялся разрушить свою жизнь, а в итоге получилось еще хуже. Сначала я просто ничего не понимал, не понимал, что то, что я чувствую к Хоакину, не просто глубокая дружба, даже женился, хотя и очень не хотел. Я к тому времени чуть ли не все свое свободное время уже в конторе проводил, только бы еще с ним побыть. Или даже просто быть там на всякий случай, вдруг он придет. А все равно ничего не понимал. А потом… ну а потом я трусил, не мог уйти от жены, и лучше даже не вспоминать, чем все кончилось. Она погибла в конце концов. Не из-за меня. Так получилось. Но она меня хотела убить. Я слишком далеко все это завел.

— У меня нет трудностей с принятием собственной ориентации, — ухмыльнулся Лестрейд. — Да и вообще, на фоне всего остального…

Он встал, разделся до трусов и пошел в воду. Во всей истории оставалось неясным только одно: по какой таинственной причине Майкрофт Холмс не убил его сразу после поцелуя. А ведь мог.

В море, как обычно, было хорошо. Лестрейд бездумно плыл на спине, когда ему вдруг вспомнились слова Эстебана: «Или даже просто быть там на всякий случай, вдруг он придет». Да, должно быть, это было заметно уже в Кельне. Инспектор Грегори Лестрейд, пятидесяти трех лет, влюбленный (безнадежно?) в занимающего (или занимавшего) скромную должность в британском правительстве Майкрофта Холмса. Аминь.

Обратно шли молча. Эстебан улыбался, Лестрейд старательно игнорировал мысли о том, как теперь общаться с Холмсом. Лаванда пахла одуряюще. У самого забора он не удержался и сорвал несколько веточек.

— Цветы в честь прекрасной дамы? — ухмыльнулся Эстебан.

— Заткнись!

Отсмеявшись, они разошлись каждый в свой угол, но Лестрейд еще побродил вокруг дома, поднялся наверх к дороге, попытался разглядеть, не сидит ли Холмс на втором этаже, но увидел только мерцающий экран телевизора. Хотелось пройти дальше, в деревню, и с собакой потискаться — тоже, но солнце уже село, а испытывать терпение Холмса без конца он не хотел. Что-то смущало его в словах Эстебана, не давало покоя. Он перебирал их, насколько мог вспомнить, и никак не мог это что-то найти.

— Почему ты назвал наших соседей сомнительными? — это было первое, что он спросил, когда Холмс пропустил его внутрь.

— Неужели? — растянул в неприятной улыбке губы Холмс. — Может быть, ты наконец понял, почему я не хотел тебя отпускать?

Лестрейд вздохнул:

— Знаешь, при всей поганости твоего характера я бы хотел, чтобы это произошло по другой причине.

Холмс застыл посреди прихожей, к нему спиной.

— О, опять, — сказал Лестрейд устало. — Инспектор, я уничтожу вас за каждое неправильно сказанное вами слово. Да, я уже сто раз понял, какой я идиот и насколько неверно истолковал твои реакции. Можем мы все обсуждения этого как-то опустить?

— Наверху.

— Ок.

Когда Лестрейд переоделся и вышел в гостиную, телевизор уже был выключен. На маленьком столике между креслами горела лампа под оранжевым абажуром, уютно рассеивая темноту. Ноутбук Холмса лежал у него на коленях.

«Оборону выстроил».

— Так что ты хотел мне сказать?

— С чего ты взял, что подобное твое поведение может быть для меня приемлемым?

— Хм… Если честно, я вообще ни о чем таком не думал. Ну а почему бы ты не мог быть геем или бисексуалом? И, в конце концов, ты переодевался в женское платье в Лондоне.

Холмс поморщился:

— Я как-то переодевался в полевого командира сербских террористов. Это же не сделало меня одним из них.

— Кто знает?

— Твое чувство юмора оставляет желать лучшего. Я бы на твоем месте почаще задумывался, что и кому ты говоришь.

— Мне следует рассчитывать по возвращении на понижение до констебля за то, что мне нравится целовать тех, в кого я влюблен?

Холмс казался совершенно обескураженным. Лестрейд вдруг вспомнил, что оставил цветы в своей комнате. Он сходил за ними и поставил в вазу на столике. Холмс сузил глаза.

— Полагаю, мне стоит подчеркнуть, что подобные проявления твоих чувств совершенно неуместны. Могу я рассчитывать на то, что это не повторится?

— Ты боишься, что я буду набрасываться на тебя и с особым садизмом насиловать всякий раз, когда увижу тебя в фартуке и с лопаткой на кухне? Нет. Я буду страдать от неразделенной любви молча и в конце концов издохну в муках на коврике у твоей двери поутру.

Холмс закатил глаза.

— Все в порядке, Майк, правда. Я приличный мальчик и не распускаю руки там, где не следует.

Холмс только вздохнул.

— Так что там с соседями?

— Что ты заметил?

— Не знаю. Может, это полная чушь, но… Эстебан сказал, что у них никогда не было такого теплого моря. Но в Испании оно теплее, чем здесь. И еще он говорил про речи Хоакина в суде, но юристы, сопровождающие сделки, не произносят речей.

— Браво, инспектор! — Холмс даже улыбнулся, и на этот раз его улыбка точно не была кривой.

Лестрейд почувствовал, что краснеет.

— Так кто они? Это чем-то угро…