Город похож на действующую модель вселенной, как ее описывают святые отцы…
67 мин, 0 сек 14565
В любом случае, «Розан» — не место для романических свиданий. Здесь заключают сделки, обмываемые ведрами шампанского, крупные дельцы. Здесь знаменитости дают симпатичным журналисткам приватные интервью за бокалом шерри. Сюда ходят чопорные пары, чтобы отметить N-ный юбилей, а маститые академики чествуют своих лауреатов.
Никакой романтики. Все по-деловому.
Поэтому я и вожу сюда Олесю.
Мы говорим о литературе. Обсуждаем графа Парагорьева, пишущего в «Ладийское душемерцание» под прозрачным псевдонимом м-р Твин Пикс.
Его очерки блистательны и противоречивы, некрократическая цензура рвет его на части, он был официально отлучен четырьмя официальными церквями Империи, публика им восторгается. Настоящий властитель дум.
Я говорю, а сам смотрю на Олесю.
Она из тех девушек, для которых сложно подобрать какие-то другие эпитеты, кроме как «ангельской красоты». Пошло и избито, но она действительно похожа на ангела.
У нее волосы цвета платины, точеная фигурка, громадные голубые глаза с искорками насмешливой иронии и звонкий, совсем детский голосок.
В наших отношениях нет и намека на что-то большее, чем просто беседы. Для меня это важно.
Между нами грань, стеклянная стена, которую выстраиваю я сам. Это помогает мне. Я отвык общаться с такими девушками.
Но всякий раз меня волнует ее присутствие. Сам факт того, что я сижу с такой девушкой в кафе, что она слушает меня, прислушивается к моим словам…
Так не похожа на своего отца. Она кажется гостьей из другого мира. Может, спустилась сюда, в Яр-Инфернополис, с Млечного пути… Сюда, ко мне.
Приказываю себе не думать так.
Глаза ее светятся любопытством, но это не оловянные отблески любопытной домохозяйки, не похотливый глянец мальчишки-лифтера, заглядывающего за декольте роскошной дамы. В ее глазах чистая, открытая жажда знания, жажда нового.
Этой жаждой она, будто вампир, одаривает и меня.
— Парагорьев поражает меня, — говорю я увлеченно. — с самого детства. Громадные масштабы, движения войск, панорамы сражений…
Мы обсуждаем новый роман «Баталии Пир», исторический эпос, где переплетаются темы взаимоотношений аристократических родов Яра и Шнеебурга, ладийцев и адриумцев, фарлецийцев и флюгов, широчайшая панорама Винклопенских войн и нравов той поры.
— Почему же он так поступил с Ксенией? — спрашивает Олеся. — Она была легкая, чистая как мотылек. То есть, она и была мотыльком… Все первые три части. Ее полеты над отчим краем, прекрасные крылья и усики… А в конце? Дети, семья. Она становится маткой Роя… Земная основательная барыня! А где же тот легкий трепетный мотылек? Безвозвратно погиб. Это несправедливо.
— Быть может, это неизбежно для любой девушки… Для людей вообще. Может, это просто взросление?
Олеся смотрит на меня удивленно.
— Вы и правда так думаете? Мне кажется, это мужской взгляд. Взгляд собственника, мужа. Мужчины хотят запереть женщин в золотые клетки, прервать их полет. Превратить из мотыльков — в неповоротливых маток.
Олеся задумчиво молчит, добавляет:
— Я не хотела бы такой участи. Я хочу полета.
Меня захлестывает чувство ирреальности происходящего. Не знаю, что возразить.
— Знаете что, — говорит Олеся, и на губах ее вдруг расцветает улыбка. — Принесите мне еще что-нибудь того автора, у которого страшные истории? Этот руббер…
— Поэ?
— Да, он!
— Понравился вам?
— Очень, ведь у него так стра-ашно! — она смеется, показывая жемчужные зубки, и возле ее глаз пролегают крошечные складочки. — Он мне нравится даже больше, чем этот ваш Парагорьев. Все-таки, он невозможный зануда!
— Хорошо, — улыбаюсь я. — Только обещайте, что не будете винить меня в своих ночных кошмарах.
Глаза ее становятся задумчивы.
— Ох, Фенхель, — говорит она негромко. — Не в кошмарах мне бы хотелось вас винить…
Олеся, смутившись, обрывает себя на полуслове. А я только рад переменить тему. Гребаная стеклянная стена.
Очередной вечер в «Саду расходящихся Т». Полный аншлаг. На сцене выступает мой приятель Витольд — конферансье Месье Картуш, блистательный пародист и мастер стэндап-скетчей.
В длинных руках пляшет бамбуковая тросточка, пиджак в красно-черно-белую клетку, соломенное канотье, канареечные брюки, рыжие гамаши. Одна половина лица у него под слоем белой пудры, из уголка глаза срывается нарисованная слеза, другая половина — скалится красной полуулыбкой, залихватски заломлена нарисованная бровь.
Витольд имеет необыкновенный успех. При этом действия его на сцене довольно незатейливы.
Например, он говорит, указывая на кого-нибудь из сидящих в зале своей тросточкой: «лысина этого парня смахивает на жопу». Все смеются.
Он говорит, указывая на кого-нибудь в зале: «эй, старичок, давно ли потрясал своими седыми мудями?». Все смеются.
Он просто говорит со сцены «жопа» и«мудя». И все смеются.
Я рассеяно слушаю шуточки Витольда и хохот публики, сижу на втором этаже, у перил, читаю газету.
Заголовок кричит:
«НОВОЕ КРОВАВОЕ ПОСЛАНИЕ ОТ ВЕДИ-РЕБУСА! ВАШ ХОД, ГОСПОДА ПОЛИЦЕЙСКИЕ?!»
Никакой романтики. Все по-деловому.
Поэтому я и вожу сюда Олесю.
Мы говорим о литературе. Обсуждаем графа Парагорьева, пишущего в «Ладийское душемерцание» под прозрачным псевдонимом м-р Твин Пикс.
Его очерки блистательны и противоречивы, некрократическая цензура рвет его на части, он был официально отлучен четырьмя официальными церквями Империи, публика им восторгается. Настоящий властитель дум.
Я говорю, а сам смотрю на Олесю.
Она из тех девушек, для которых сложно подобрать какие-то другие эпитеты, кроме как «ангельской красоты». Пошло и избито, но она действительно похожа на ангела.
У нее волосы цвета платины, точеная фигурка, громадные голубые глаза с искорками насмешливой иронии и звонкий, совсем детский голосок.
В наших отношениях нет и намека на что-то большее, чем просто беседы. Для меня это важно.
Между нами грань, стеклянная стена, которую выстраиваю я сам. Это помогает мне. Я отвык общаться с такими девушками.
Но всякий раз меня волнует ее присутствие. Сам факт того, что я сижу с такой девушкой в кафе, что она слушает меня, прислушивается к моим словам…
Так не похожа на своего отца. Она кажется гостьей из другого мира. Может, спустилась сюда, в Яр-Инфернополис, с Млечного пути… Сюда, ко мне.
Приказываю себе не думать так.
Глаза ее светятся любопытством, но это не оловянные отблески любопытной домохозяйки, не похотливый глянец мальчишки-лифтера, заглядывающего за декольте роскошной дамы. В ее глазах чистая, открытая жажда знания, жажда нового.
Этой жаждой она, будто вампир, одаривает и меня.
— Парагорьев поражает меня, — говорю я увлеченно. — с самого детства. Громадные масштабы, движения войск, панорамы сражений…
Мы обсуждаем новый роман «Баталии Пир», исторический эпос, где переплетаются темы взаимоотношений аристократических родов Яра и Шнеебурга, ладийцев и адриумцев, фарлецийцев и флюгов, широчайшая панорама Винклопенских войн и нравов той поры.
— Почему же он так поступил с Ксенией? — спрашивает Олеся. — Она была легкая, чистая как мотылек. То есть, она и была мотыльком… Все первые три части. Ее полеты над отчим краем, прекрасные крылья и усики… А в конце? Дети, семья. Она становится маткой Роя… Земная основательная барыня! А где же тот легкий трепетный мотылек? Безвозвратно погиб. Это несправедливо.
— Быть может, это неизбежно для любой девушки… Для людей вообще. Может, это просто взросление?
Олеся смотрит на меня удивленно.
— Вы и правда так думаете? Мне кажется, это мужской взгляд. Взгляд собственника, мужа. Мужчины хотят запереть женщин в золотые клетки, прервать их полет. Превратить из мотыльков — в неповоротливых маток.
Олеся задумчиво молчит, добавляет:
— Я не хотела бы такой участи. Я хочу полета.
Меня захлестывает чувство ирреальности происходящего. Не знаю, что возразить.
— Знаете что, — говорит Олеся, и на губах ее вдруг расцветает улыбка. — Принесите мне еще что-нибудь того автора, у которого страшные истории? Этот руббер…
— Поэ?
— Да, он!
— Понравился вам?
— Очень, ведь у него так стра-ашно! — она смеется, показывая жемчужные зубки, и возле ее глаз пролегают крошечные складочки. — Он мне нравится даже больше, чем этот ваш Парагорьев. Все-таки, он невозможный зануда!
— Хорошо, — улыбаюсь я. — Только обещайте, что не будете винить меня в своих ночных кошмарах.
Глаза ее становятся задумчивы.
— Ох, Фенхель, — говорит она негромко. — Не в кошмарах мне бы хотелось вас винить…
Олеся, смутившись, обрывает себя на полуслове. А я только рад переменить тему. Гребаная стеклянная стена.
Очередной вечер в «Саду расходящихся Т». Полный аншлаг. На сцене выступает мой приятель Витольд — конферансье Месье Картуш, блистательный пародист и мастер стэндап-скетчей.
В длинных руках пляшет бамбуковая тросточка, пиджак в красно-черно-белую клетку, соломенное канотье, канареечные брюки, рыжие гамаши. Одна половина лица у него под слоем белой пудры, из уголка глаза срывается нарисованная слеза, другая половина — скалится красной полуулыбкой, залихватски заломлена нарисованная бровь.
Витольд имеет необыкновенный успех. При этом действия его на сцене довольно незатейливы.
Например, он говорит, указывая на кого-нибудь из сидящих в зале своей тросточкой: «лысина этого парня смахивает на жопу». Все смеются.
Он говорит, указывая на кого-нибудь в зале: «эй, старичок, давно ли потрясал своими седыми мудями?». Все смеются.
Он просто говорит со сцены «жопа» и«мудя». И все смеются.
Я рассеяно слушаю шуточки Витольда и хохот публики, сижу на втором этаже, у перил, читаю газету.
Заголовок кричит:
«НОВОЕ КРОВАВОЕ ПОСЛАНИЕ ОТ ВЕДИ-РЕБУСА! ВАШ ХОД, ГОСПОДА ПОЛИЦЕЙСКИЕ?!»
Страница 6 из 19
