Город похож на действующую модель вселенной, как ее описывают святые отцы…
67 мин, 0 сек 14566
На Тваревых Выпасах нашли еще три тела. Полиция не дает комментариев, но на одном из трупов якобы имеет место вырезанная ножом тайная руническая азбука гриболюдов или рубберская пиктография.
Представление заканчивается, под грохот аплодисментов Витольд покидает сцену, я комкаю газету и иду к нему в гримерку.
Комната завалена книгами, на языках, которые я вряд ли когда-нибудь выучу, и пустыми бутылками, которые мы опорожнили вдвоем.
Витольд стирает свой «двуликий» грим — идею подсказал ему ожог на щеке — напоминание об одной хреновой танковой атаке на Вистирском фронте, в ходе которой джаферы покрошили половину витольдова батальона.
— До чего мне надоело все это дерьмище, Фенхель, — говорит он. — Ну что за публика, а?
— Как там продвигается с твоими пьесами?
— Цензура, мать ее.
Это традиционный вопрос и традиционный ответ. Немногие знают, что весельчак мосье Картуш, звезда «Сада расходящихся Т», и скандально известный анонимный драматург Мистер Смех — две половинки одной маски.
Двуликий Витольд.
Первый делает мне за вечер отличную выручку, второго преследует полиция и некрократы из Цензурного комитета.
У первого любимое словосочетание «помацал титеньки», у второго «одумайтесь, дураки».
— Плюнь, — говорю я.
Чтобы подбодрить, предлагаю ему сигару.
Витольд, как всегда, улыбается уголком рта, на котором остался след алой помады, качает головой.
Затем вытаскивает из кармана свою заветную «удачную» сигару.
Пьесы мистера Смеха в списках и перепечатках гуляют по городу, вызывая известный резонанс. Но ни одна из них еще не была поставлена на столичной сцене.
В день, когда это произойдет — Витольд и раскурит свою «удачную» сигару.
Мы давно уже разыгрываем эту пантомиму.
Я знаю, что он мистер Смех, он знает про мой гребаный роман. Парочка наивных циников, затерявшихся посреди Яр-Инфернополиса, города мертвых снов.
Тащу Витольда в мой кабинет в мансарде, пить коньяк и получать зарплату. Открываю сейф, выдаю толстые пачки купюр. Курс падает с каждым днем, пачки становятся все толще. Того, что можно на них купить — все меньше.
Ребята, сидящие в Башнях Верхнего города, знают верное средство, чтобы привести все к норме. Им нужна новая война.
Об этом пишет в своих едких пьесах и отрывках-диалогах мистер Смех, об этом говорят на засыпаемых дождевой моросью улицах и в пропахших спиртом чайных.
Я баюкаю в руках коньячный бокал и смотрю в раскрытую пасть сейфа. Мятый лист белеет там поверх толстых пачек «красненьких». Вытаскиваю его, разглаживаю на колене:
«… Папаша Ветчина повсюду разгуливает в вязаной шапке и расхристанном, перепачканном смазкой комбинезоне. Офицеры при встрече с ним берут под козырек. Изуродованные застарелыми ожогами щеки его заросли щетиной, и она совершенно седая.»
Раньше он командовал тоттен-штаффелем, а теперь, списанный по ранению, заведует Ангаром.
Сжимая початую ромовую бутылку в стальной клешне на паровом движке (протез не из дешевых, но из-за заслуг Ветчины, военное министерство в кои-то веки расщедрилось), он сипит на нас:
— Вы хорошие ребята. Только запомните — всех победить невозможно. Смотрите не расшибите себе башку«…»
Спасибо тебе, Папаша. Мы постараемся.
Я провожаю Витольда до выхода, сажаю на извозчика.
Сам уже слегка пьян, а мне еще предстоит важное дело. Оставляю кафе на Разилу. Он у меня в штате — главный специалист по безопасности.
Это дюжий парень из Словоярских крестьян. Тех самых, что прославлены своим высоким ростом, лихим нравом и тем, что сплошь заросли, как медведи, густым бурым волосом.
Говорят, словояры у себя на родной сторонке разгуливают по лесам голышом и обходятся четырьмя словами: «гыыы», «ололо», «аррр» и«водка».
Мой Разила на соплеменников мало похож, изъясняется по-городскому, порой почти изысканно, одет в отличный костюм, чисто выбрит, благоухает одеколоном. Только беспорядочная прическа, густые баки на щеках и красная шелушащаяся от постоянного бритья кожа на лбу и скулах указывают на его корни.
Еще одна деталь, выдающая его плебейское происхождение — привычка отставлять мизинец, опрокидывая рюмку. А после, с шумом выдохнув, смачно утирать толстые губы накрахмаленным манжетом.
— Ну как, босс, — спрашивает Разила. — Разобрались вы со своими бабами, ы-ы?
В интонации его нет и намека на пошлую шутку. Сказав то, после чего другой бы подмигнул и ухмыльнулся, Разила смотрит на меня своими ясными серыми глазами. Он спрашивает с искренним интересом и заботой. Всегда говорит то, что думает.
— Это не так просто, Разила.
— Там, откуда я родом, — басит он. — Все решается очень просто, босс. Женщина сама выбирает — кто ей по нраву. И ежели сумеет одолеть молодца в схватке — знамо им суждено быть вместе вовек.
— Эх, Разила…
— ыыы, босс?
— Хороший ты парень. Смотри не…
Разила смеется, показывая острые белые зубы. Он обожает демонстрировать мне свою осведомленность по части всяких характерных фразочек, которыми я поучаю свой персонал и приятелей:
Представление заканчивается, под грохот аплодисментов Витольд покидает сцену, я комкаю газету и иду к нему в гримерку.
Комната завалена книгами, на языках, которые я вряд ли когда-нибудь выучу, и пустыми бутылками, которые мы опорожнили вдвоем.
Витольд стирает свой «двуликий» грим — идею подсказал ему ожог на щеке — напоминание об одной хреновой танковой атаке на Вистирском фронте, в ходе которой джаферы покрошили половину витольдова батальона.
— До чего мне надоело все это дерьмище, Фенхель, — говорит он. — Ну что за публика, а?
— Как там продвигается с твоими пьесами?
— Цензура, мать ее.
Это традиционный вопрос и традиционный ответ. Немногие знают, что весельчак мосье Картуш, звезда «Сада расходящихся Т», и скандально известный анонимный драматург Мистер Смех — две половинки одной маски.
Двуликий Витольд.
Первый делает мне за вечер отличную выручку, второго преследует полиция и некрократы из Цензурного комитета.
У первого любимое словосочетание «помацал титеньки», у второго «одумайтесь, дураки».
— Плюнь, — говорю я.
Чтобы подбодрить, предлагаю ему сигару.
Витольд, как всегда, улыбается уголком рта, на котором остался след алой помады, качает головой.
Затем вытаскивает из кармана свою заветную «удачную» сигару.
Пьесы мистера Смеха в списках и перепечатках гуляют по городу, вызывая известный резонанс. Но ни одна из них еще не была поставлена на столичной сцене.
В день, когда это произойдет — Витольд и раскурит свою «удачную» сигару.
Мы давно уже разыгрываем эту пантомиму.
Я знаю, что он мистер Смех, он знает про мой гребаный роман. Парочка наивных циников, затерявшихся посреди Яр-Инфернополиса, города мертвых снов.
Тащу Витольда в мой кабинет в мансарде, пить коньяк и получать зарплату. Открываю сейф, выдаю толстые пачки купюр. Курс падает с каждым днем, пачки становятся все толще. Того, что можно на них купить — все меньше.
Ребята, сидящие в Башнях Верхнего города, знают верное средство, чтобы привести все к норме. Им нужна новая война.
Об этом пишет в своих едких пьесах и отрывках-диалогах мистер Смех, об этом говорят на засыпаемых дождевой моросью улицах и в пропахших спиртом чайных.
Я баюкаю в руках коньячный бокал и смотрю в раскрытую пасть сейфа. Мятый лист белеет там поверх толстых пачек «красненьких». Вытаскиваю его, разглаживаю на колене:
«… Папаша Ветчина повсюду разгуливает в вязаной шапке и расхристанном, перепачканном смазкой комбинезоне. Офицеры при встрече с ним берут под козырек. Изуродованные застарелыми ожогами щеки его заросли щетиной, и она совершенно седая.»
Раньше он командовал тоттен-штаффелем, а теперь, списанный по ранению, заведует Ангаром.
Сжимая початую ромовую бутылку в стальной клешне на паровом движке (протез не из дешевых, но из-за заслуг Ветчины, военное министерство в кои-то веки расщедрилось), он сипит на нас:
— Вы хорошие ребята. Только запомните — всех победить невозможно. Смотрите не расшибите себе башку«…»
Спасибо тебе, Папаша. Мы постараемся.
Я провожаю Витольда до выхода, сажаю на извозчика.
Сам уже слегка пьян, а мне еще предстоит важное дело. Оставляю кафе на Разилу. Он у меня в штате — главный специалист по безопасности.
Это дюжий парень из Словоярских крестьян. Тех самых, что прославлены своим высоким ростом, лихим нравом и тем, что сплошь заросли, как медведи, густым бурым волосом.
Говорят, словояры у себя на родной сторонке разгуливают по лесам голышом и обходятся четырьмя словами: «гыыы», «ололо», «аррр» и«водка».
Мой Разила на соплеменников мало похож, изъясняется по-городскому, порой почти изысканно, одет в отличный костюм, чисто выбрит, благоухает одеколоном. Только беспорядочная прическа, густые баки на щеках и красная шелушащаяся от постоянного бритья кожа на лбу и скулах указывают на его корни.
Еще одна деталь, выдающая его плебейское происхождение — привычка отставлять мизинец, опрокидывая рюмку. А после, с шумом выдохнув, смачно утирать толстые губы накрахмаленным манжетом.
— Ну как, босс, — спрашивает Разила. — Разобрались вы со своими бабами, ы-ы?
В интонации его нет и намека на пошлую шутку. Сказав то, после чего другой бы подмигнул и ухмыльнулся, Разила смотрит на меня своими ясными серыми глазами. Он спрашивает с искренним интересом и заботой. Всегда говорит то, что думает.
— Это не так просто, Разила.
— Там, откуда я родом, — басит он. — Все решается очень просто, босс. Женщина сама выбирает — кто ей по нраву. И ежели сумеет одолеть молодца в схватке — знамо им суждено быть вместе вовек.
— Эх, Разила…
— ыыы, босс?
— Хороший ты парень. Смотри не…
Разила смеется, показывая острые белые зубы. Он обожает демонстрировать мне свою осведомленность по части всяких характерных фразочек, которыми я поучаю свой персонал и приятелей:
Страница 7 из 19
